– Что за муха тебя укусила? – беззлобно спросила Фридочка.

– Не муха, а змея, – бросила я. – Я пойду просить у Фридмана.

– Иди, – улыбнулась Фридочка.

И я пошла гигантскими шагами.

Постучалась в небезызвестный кабинет в здании начальников и директоров, куда не входила никогда по собственной воле, а только тогда, когда меня вызывали на ковер. Но я больше не боялась Фридмана.

– Входите, – послышалось изнутри.

Фридман, одетый, как всегда, с иголочки, корпел над горой билетов и наших паспортов.

– Здравствуйте, госпожа Прокофьева, – поднял голову командир мочалок, – присаживайтесь. Чем могу быть вам полезен?

Трудно было поверить, что Фридман так к нам обращался без издевки, тем не менее он действительно нас уважал. Или же просто с детства мечтал жить в те времена, где табель о рангах была действительна и существовали юнкерские училища и институты благородных девиц. Все мы хотим, чтобы с нами говорили на языке детства. Фридман не был исключением. Я решила воспользоваться его слабостью. Я была в ударе.

– Семен Соломонович, – чинно произнесла я, потупив взор, – я хотела попросить у вас особого соизволения милостиво разрешить мне покинуть мое нынешнее место проживания по причине возникших сложностей в отношениях с одной из моих соседок, хотя мне, безусловно, известно, что речь идет об исключении из деревенских правил.

И тут я впервые в жизни поняла, что способна говорить вслух точно так же, как писать. Это открытие настолько меня поразило, окрылило, воодушевило и вдохновило, что я чуть не забыла, зачем пришла.

– Не смею надеяться на положительный ответ с вашей стороны, однако свою просьбу я все же озвучу, в надежде, что вы не сочтете ее излишне наглой. Поскольку свободные кровати в занятых комнатах нашего общежития отсутствуют, я осмелюсь предложить вселить меня в пустующую комнату и позволить мне до конца учебного года проживать в ней в одиночестве. Моя скромная персона – особа ответственная и вполне самостоятельная и ваше исключительное доверие не обманет, даю вам слово.

Поскольку глаза мои были кротко опущены, а взор обращен на длани, скрещенные на коленях, я не видела лица Фридмана, так что его “кряк” оказался для меня полнейшей неожиданностью.

Когда я посмотрела на Фридмана, то увидела, что он отчаянно борется с собой, будто не определившись, заржать ему, восхититься или возмутиться. Вероятно, какой-то частью своего Я он подозревал, что я над ним изощренно издеваюсь, а другая обрадовалась внезапно обнаружившемуся партнеру для игры в кадетский корпус.

Семен Соломонович сложил руки на столе и подался вперед.