Фамилия тоже была, но я не буду ее упоминать.
В надписи что-то было не так. Ясно что: имени “Тенгиз” на памятнике не было. Я очень удивилась, очень. Чтобы не сказать впала в шоковое состояние.
– Тенгиз – это прозвище, – сказал Тенгиз. – Как Комильфо.
Вот так вот.
– Что оно означает?
– Море, – ответил Тенгиз. – Кажется, это по-тюркски. Оно ко мне с детства прилипло, со двора. Я вырос в Батуми. Курортный город. Всегда любил море. Но пустыня ничем не хуже – море, которое высохло.
– Так тебя зовут…
– С таким именем в Советском Союзе жить не очень. Даже в Грузии. Но мой отец пытался соблюдать традиции, ничего не поделаешь, – династия раввинов из бессарабской еврейской общины. Потом были погромы, революция, война, эвакуация… Всё как у всех.
– Алла… уакбар! Алла… уакбар! Аллах велик! Нет бога, кроме Аллаха! – закричал муэдзин на далеком минарете, что пронзал черное небо зеленым огнем над одним из бесчисленных холмов. Он всегда кричал в одно и то же время: в 4:40, предвещая рассвет.
Все они говорили на одном языке. И все кричали.
Не зря прокуратор ненавидел этот город: если его полюбишь, останешься в нем навсегда.
– Я тебя люблю, Тенгиз, – сказала я Тенгизу.
– И я тебя люблю, Комильфо, – сказал мне Тенгиз.
– Я не Комильфо.
– Тогда я не Тенгиз.
Я бросилась ему на шею. Буквально бросилась, не метафорически, реагируя вовне по полной программе. Я ничего дурного не замышляла, просто среди этих белых камней, расположенных друг от друга на пионерском расстоянии и по всем правилам иудейского цниута, особенно остро чувствовалась нехватка живого человеческого тепла. И она была волной, затопившей меня с головой. Мое Я больше не принадлежало мне. Тенгиз сгреб меня в охапку и спрятал лицо в мои грязные и вонючие волосы, пропитанные бараньим жиром, кровью и хумусом.
Я заплакала. И было начало мая. И был белый город мертвых и белый город живых, и было море, и был человек. У которого больше не было дочери.