Кажется, пришло время проявить настоящую ответственность.

– Давай вернемся в Деревню.

– Нет, – сказал Тенгиз. – Еще нет. Я не вернусь, а ты делай как знаешь.

По крайней мере, он поменял позу. Сидел ровно. Лица его я не видела.

– Нужно еще пройтись, – сообщил не то мне, не то себе самому. – Чем дальше, тем легче.

Потом встал и дальше пошел. Сперва медленно, но потом все быстрее. Я шла следом, будто была его тенью.

Мы пересекли площадь Царей и устремились в Рехавию по улице Аза. Старшие Трахтманы жили в десяти минутах ходьбы отсюда, и на какой-то миг у меня появился соблазн отправиться к ним, залезть в огромную ванну, закутаться в пушистое полотенце и завалиться спать на огромной кровати в комнате для гостей. Но потом я представила себе количество и качество вопросов, которые на меня посыпятся, прежде чем все это произойдет, и соблазн как рукой сняло. Кроме того, тени не покидают силуэты, которые их отбрасывают.

Посреди Азы возле автобусной остановки Тенгиз вышел на проезжую часть, и мне показалось, что он собрался ловить тремпы, но он всего лишь пытался поймать такси. Это было труднее, чем тремпы, потому что частные машины все же изредка проезжали мимо, чего нельзя было сказать о такси. Наверное, только мой смекалистый дед Илья был готов работать по ночам, а израильские таксисты, как и все нормальные люди, в это время суток предпочитали спать.

Минут через десять белая машина с желтым колпачком на крыше все же притормозила рядом с Тенгизом. Он открыл дверь, коротко переговорил с водителем и уселся рядом с ним, дверь захлопнув.

Я подбежала к машине и запрыгнула на заднее сиденье.

– А, ты не один. Это кто? Дочка твоя?

– Внучка, – сказал Тенгиз.

– Не может быть, – не поверил таксист. – Ты что, женился в тринадцать лет? Ты что, араб?

Сперва мне показалось, что мы возвращаемся в Деревню, но такси свернуло на улицу с невозможным названием “Вениамин из Туделы”. Потом слева открылся вид на долину Креста и на громоздкие кубы Израильского музея по ту сторону долины.

Таксист, как и все представители этой благородной профессии, пытался завести с Тенгизом разговор по душам, но Тенгиз ему сказал:

– Сделай громче, хорошая песня.

Песня по радио и впрямь была хорошая.

Я обмякла на удобном кожаном сиденье и, кажется, задремала. Я не уверена, но в памяти та дорога не оставила никаких следов, кроме тенистой пальмы в пустынной ночи и звенящих лунных струн.

Следующим был опять голос навязчивого таксиста:

– … но закрыто!