– Перелезешь? Здесь подождешь?

– Ага, здесь подожду, – проворчала я.

Тенгиз сложил ладони замком и нагнулся:

– Лезь.

Я наступила ногой на живой замок, подтянулась за прутья решетки, залезла на забор и спрыгнула по ту сторону.

Тенгиз перелез через ограду самостоятельно и стремительно зашагал одному ему известными путями и дорогами среди бесконечной армии одинаковых прямоугольников и редких кипарисов. Он был здесь всего один раз, но дорогу запомнил. А может, и не помнил точно, а шел, как гончая, напавшая на след воспоминания.

Имен было много. Букв много. И ни единого изображения.

“Не сотвори себе кумира”.

Он будто невзначай остановился посреди одного из бесчисленных белых рядов, покрыл голову ладонью и быстро проговорил:

– Иитгадаль ве-йиткадаш шме раба. Скажи: “Амен”.

– Амен, – я сказала.

– Бе-алма дивра хируто, ве-ямлих малхуто… У-ве-хайей де-холь бейт Исраэль… Иитбарах ве-йиштабах… ве-йит’але… Барух у. Ве-имру Амен.

– Амен. – Я поняла.

– Теперь скажи: “Ие-э шме раба меворах ле-олам у-ле-алмей алмая”.

Я попыталась повторить, но у меня ничего не вышло.

– Шалом алейну ве-аль коль Исраэль. Скажи: “Амен”.

– Амен.

Молитва была древней, очень древней, как камни, как звезды, как чернота между звездами.

“Да будет великое имя Его благословенно вечно, во веки веков”.