Не замедляя шаг, Тенгиз обернулся, тихо и очень страшно произнес:

– Не смей так со мной разговаривать. Я не твой кореш и не твой папа. Я все еще твой мадрих. А ты заигралась.

От этих слов у меня в голове что-то звякнуло и встало на место. Как будто я протрезвела. Впрочем, я не знала, как чувствуют себя протрезвевшие люди, потому что никогда не бывала пьяной. Какое упущение.

Далее в полном молчании я трусила следом за Тенгизом, который прислушался к совету пограничника и направился к Яффским воротам, откуда мы снова вышли в безмолвный внешний город.

Скоро мы оказались на ярко освещенной улице Агрон, непонятно зачем освещенной, поскольку людей на ней и в помине не было. Зато с правой стороны этого центрального проспекта, вот так вот посреди парка Независимости, вставали полуразрушенные могильные памятники людям и склепы, на которые никто никогда внимания не обращал, как будто они были такими же сами собой разумеющимися, как деревья и трава. То было древнее мусульманское кладбище эпохи мамлюков, то есть пятисотлетней давности, и когда-то люди платили бешеные деньги за право быть в нем похороненными и, конечно же, убивали друг друга за это право. А сам парк Независимости вовсе не был никаким парком, несмотря на помпезное название, а всего лишь холмиком с затоптанной травой.

Там Тенгиз пошел медленнее, еще медленнее и вовсе остановился. Отошел в тень, сел на парковый бордюр и опустил голову. Плечи у него тоже как-то безвольно поникли. Я просто стояла и смотрела, хоть мне очень хотелось что-то для него сделать, но я больше не знала что и не знала как. В таких случаях в Израиле всегда предлагают попить воды, но у меня не было воды. Жаль, что я не додумалась перелить в бутылку и взять с собой остатки волшебного чая Мустафы. Еще в Израиле в таких случаях всегда спрашивают:

– Ты в порядке?

– Все в порядке, подожди.

Он закрыл руками уши. Я ждала. Сердце у меня бешено колотилось, а из-под сердца поднимался всепоглощающий ужас, не имеющий ни образа, ни подобия. Но это был не мой ужас – мой персональный ужас ощущался иначе.

– Отойди подальше, – сказал Тенгиз.

Я послушно сделала шаг назад.

– Еще отойди и отвернись.

Я отошла к обочине тротуара, но не отвернулась. Этот ужас меня не пугал, потому что был не моим. От него было больно, но не страшно. Я тогда поняла: боль переносится легче, чем страх. Это главная тайна жизни, о которой никто почему-то никогда не рассказывает, хотя, по-моему, этот лозунг должен висеть на всех школьных стенах, во всех классах, вместо копий Декларации независимости. Люди хотят избежать страданий, но убежать от них можно только в страх перед страданиями. А это в тысячу раз хуже. Поэтому я не отвернулась.