Так и было.

Все эти дни по вечерам я гнула спину и пахала как ишак, с валиком, граблями, метлой и лопатой в руках. Иногда и с лиственным пылесосом, который был мне доверен главным садовником на третий день рабства. Вероятно, он тоже нашел меня очень ответственной. Слава богу, по вечерам в мае в Иерусалиме все еще было прохладно и ветрено. Особенно на вершинах холмов.

Иногда, сделав все домашние задания, ко мне присоединялся Натан и просил у садовника грабли или у красильщика – валик. Ему, ясное дело, никто не отказывал. Мы параллельно красили беседки и собирали окурки молча. Как тогда, в первый раз, в сентябре, когда мы опоздали, загулявшись в Старом городе. Натану даже стали платить: пять шекелей за час работы. Однажды к нам присоединилась Алена. Потом – Юра. Но им уже не заплатили.

Думаю, нет смысла отмечать, что лучшего наказания командир мочалок изобрести не мог. Во время работы туман почти рассеивался. А после пятичасовой уборки, подметания, покраски и прополки территории нашего учебного заведения я еле доволакивала ноги до душевой, а потом заваливалась спать, и ничего мне не снилось. Я была бы еще более благодарна Фридману, если бы он поработил меня и в школьное время, но это было слишком. Я все же до сих пор числилась участницей образовательной программы “НОА”.

Я прервалась на коней, а на следующий день – на Машу. С конями было хорошо и душевно. Лошадь с собачьим именем Альма меня узнала и ткнулась мордой в щеку. У нее были щекотные усы.

С Машей мы долго молчали. Очень долго. Наверное, половину встречи, если не больше, и туман все сгущался и сгущался. Чтобы от него отвлечься, сперва я слушала треск газонокосилки за окном, потом кто-то вздумал забивать гвозди в стену по ту сторону кабинета. Когда газонокосилка отъехала и кто-то опустил молоток, пришлось слушать тиканье часов на столе, но к нему я быстро привыкла, и слушать стало нечего, кроме собственного дыхания. Оно оказалось шумным, быстрым и прерывистым.

– Разуйся, – сказала вдруг Маша.

– Что?

– Сними обувь.

Я подумала, что у меня сейчас очень вонючие и потные ноги, но меня и Машу разделяло некоторое пространство, и это обнадеживало. Я стянула кроссовки.

– Носки тоже, – сказала Маша.

Я покорно сняла носки.

– Теперь поставь ноги на пол прочно, всей ступней. Почувствуй пол.

Я почувствовала пол. Кафельная плитка была гладкой и холодной. Скоро она стала теплой, но осталась гладкой.

– И что? – спросила я.

– И ничего, – ответила Маша. – Слушай пол.

И я стала слушать пол. Всей кожей, подошвой, пяткой, каждым пальцем из десяти я слушала пол. Пол ничего не говорил, он просто был. Пол под ногами. И я умела по этому полу ходить. Своими собственными ногами, которые у меня были. Они умели стоять, бегать, прыгать, скакать, вытягиваться, сгибаться, пинать, вздрагивать и дрыгаться. Я много чего умела, и у меня много чего было. И много чего я не умела, и много чего у меня не было; а то, что было, однажды не будет, а то, чего не было, будет однажды. И все это рассказал мне пол. Или мои босые ступни на нем. Или оба они – пол и ступни, которых ничего не разделяло, кроме слов. Туман порвался в клочья и сгинул. И постигло меня единое целостное ощущение пола под ногами. Оно было прозрачным, это ощущение, и поэтому его очень трудно объяснить и описать.