“Когда вы достигаете плит чистого мрамора, не говорите: “Вода! Вода!” – отчетливо произнес голос в моей голове.

Откуда я это знала? Где и когда слышала? Кто это сказал?

Дыхание наладилось. Я выдохнула:

– Фу-у-у-у.

Или:

– У-у-у-уф.

Точно не помню.

Потом я сказала:

– Мой папа…

– Я знаю, – сказала Маша.

– Тенгиз…

– Я знаю.

– Ваш мадрих, главный психолог…

Маша вздохнула и тоже опустила ноги на пол.

Почему-то я никогда не обращала внимания на обувь, которую носила Маша, а теперь вдруг увидела: бежевые босоножки с двумя поперечными полосками, на невысоком квадратном каблуке, точно как у… Ногти на ногах красила розовым лаком, точно как…

– Мама.

– Что? – переспросила психолог.

– Маша, – сказала я, – у меня ведь есть мама.

– Да, у тебя есть мама, – эхом повторила она.

– Я к вам целый год хожу на занятия. Я все время вам рассказываю про дюка, и про Фриденсрайха фон Таузендвассера, и про Натана Давидовича, и даже про Фридмана; и про Тенгиза, и про папу, и про деда, и про все эти памятники, среди которых нет ни одной женщины. А у меня есть мама.