Советские еврейские школы и детские дома Ленинграда были рассчитаны в основном на сирот, привезенных с Украины. Коренные петербуржцы предпочитали отдавать детей в русскую школу. В среднем по РСФСР в 1925-1926 гг. еврейские школы охватывали вдвое большую долю детей, чем в Ленинграде. К концу 1920-х евреи Ленинграда значительно уступали полякам, эстонцам, латышам и тем более немцам, по проценту охвата своих детей национальными школами. В 1930-х на тысячу евреев-ленинградцев приходилось 1,5-2 места в единственной еврейской школе, что в несколько раз уступало средней цифре по РСФСР и было в десятки раз меньше, чем на Украине и в Белоруссии, где местные власти поддерживали образование на языке идиш, так как не хотели, чтобы евреи в их республиках играли роль русификаторов.

Мероприятия еврейских коммунистов имели мало отношения к населению крупных урбанизированных центров. Так, например, объектом кампании по аграризации еврейского населения были жители разоренных местечек Украины и Белоруссии. Москвичи, ленинградцы, харьковчане не собирались переселяться ни в Крым, ни тем более в Биробиджан. Власти и не ожидали от них этого, убежденные, что в больших городах аккультурация и советизация наступят вместе с урбанизацией. Властям было достаточно материальной поддержки озет-работы москвичами и ленинградцами, подобно тому, как сионисты, собирая деньги в Америке, не рассчитывали на массовую алию американского еврейства.

Несмотря на сходства, между Ленинградом и Москвой имелось два существенных различия — одно общезначимое, другое специфически еврейское. Первое различие состояло в том, что Ленинград был бывшей столицей, символизировавшей послепетровскую Россию и ее связь с Европой, а Москва олицетворяла советский период и возврат к самоизоляции и закрытому обществу азиатского типа. Соперничество между старой и новой столицами, в котором Ленинград не имел шансов, ощущалось все межвоенное двадцатилетие. В языке центральной прессы 20-х закрепился презрительный ярлык «петербургский», а в сочинениях писателей, воспитанных на петербургской традиции, явственно слышалось неприятие нового «московского» порядка. Характерно в этом плане письмо Льва Лунца М.Горькому (1923), с такой характеристикой одного из «серапионовых братьев»: «Никитин почти совсем отошел от нас, пишет прескверные фельетоны в Правде и, вообще, ведет себя по-московски».

Второе, еврейское, различие заключалось в том, что в Ленинграде до конца 20-х бок о бок сосуществовали две несхожие между собой группы евреев: старожилы, носители укоренившихся общественно-культурных традиций еврейского Петербурга, строители новых национальных форм общинной жизни, привыкшие видеть себя лидерами российского еврейства, передовым отрядом модернизации, и новоприбывшие евреи, вырванные из привычной местечковой жизни, в которой религия и идиш занимали значительное место. Цервая группа сыграла заметную роль в облегчении абсорбции новичков, повлияла на них духовно, замедлила их советизацию и атомизацию, одновременно препятствуя усилению в Ленинграде общественных и культурных норм провинции. В Москве же, где до революции евреев было вдвое с лишним меньше, чем в Петербурге, национальная интеллигенция была малочисленной и менее активной, чем в столице. Она не могла существенно повлиять — ни социально, ни культурно — на многократно превосходящих ее по численности иммигрантов.