Остатки шаманства у черемисов и чувашей представляют много общего. Черемисский ворожец предсказывает будущее, лечит от болезней, портит, а также решает, какое животное угодно для принесения в жертву известному божеству[452]. Приемы этих особых ворожцов бывают различны; они мечут бобы или смотрят в воду, налитую в сосуд[453], льют воду на спину жертве, и если она дрогнет, угодна божеству[454]. Чахотку и смерть насылают посредством порошка, приготовленного из человеческих волос и шерсти животных[455]. Некоторые наговоры в виде тайны передают от отца к сыну; открытие наговора лишает его чудесной силы. Один из наговоров, сообщаемый отцом Михаилом Кроковским, сохранил некоторые следы шаманского камлания. Знахарь, взяв стакан вина, обращается с ним к солнцу, шепчет невнятные слова, причем дует и плюет на стакан и по сторонам. По временам он потягивается, как бы склоняясь ко сну, или же мешает снадобье ножом, который потом бросает за спину. По совершении всех этих обрядов кудесник дает больному лекарство[456]. Черемисские ворожцы среди своих соплеменников производили впечатление самых лукавых и умных людей[457]. У луговых черемисов они носят татарское название карта, т. е. старик, а у горных мужан и при совершении обрядов, подобно сибирским шаманам, облачаются в особую одежду. Она состоит из длинного белого балахона без сборов с красной наставкой из кумача на груди и черной из сукна на спине. На голову черемисские кудесники надевают высокую шапку из бересты[458].

У чувашей кудесники называются иемзями. Иемзи бывают мужчины и женщины[459]. Они в одно и то же время колдуны, жрецы и лекари, лечат травами, ворожат на углях, соли, хлебе[460]. Г-н Магнитский приводит целый список иемзей с указанием видов их занятий. Так, в деревне Маслово живет тетушка Татьяна, главная вируссе, т. е. заговорщица, дующая во время наговоров. Она выправляет изломанные руки и ноги, отвращает молодых людей от пьянства и умеет возбуждать и охлаждать любовь. Другая, тетушка Василиса, обладает искусством портить живот. Еще две – тетушка Устинья и Наталья Максимовна – могут одна по глазам узнавать судьбу человека, другая знает язык, т. е. заговор против домового и против паралича. В деревне Семенчино находится слепой Архив Андреев – он определяет имена духов, назначает жертвы и знает весь порядок при жертвоприношении. В селе Ковалях Цивильского уезда обитает Степан Егоров, видящий все, что будет вперед, как доброе, так и злое. Все эти иемзи практикуют свое ремесло по наследству, но бывают избранники, которые становятся кудесниками самостоятельно, даже против своего желания. Стоит кому-нибудь из чувашей случайно угадать исход какого-нибудь события или последствия явления, и к нему отовсюду обращаются за советами, часто не только единоплеменники, но даже и русские. Способность ворожить представляет соблазнительные выгоды; она сопряжена с почетом и возбуждает боязнь. Неудивительно, что многие, вначале сделавшиеся иемзями, невольно впоследствии втягиваются в свое ремесло[461].

Сбоев говорит, что чуваши воздают своим ворожцам необыкновенный почет и безгранично верят в их сверхъестественную силу; их приглашают на свадьбы, так как боятся, что разгневанный иемзя может извести молодого или молодую[462].

По свидетельству г-жи Фукс, чувашские кудесники не имеют особенного платья при чуклянии, т. е. при обряде ворожбы[463]. Болезни, насланные недоброжелателями, они изгоняют именем какой-то старухи. Иемзей чуваши боятся даже и после смерти; так, в Чебоксарском уезде, в одной деревне, в прежнее время один амбарчик, стоявший в стороне, возбуждал всеобщий страх; никто не решался к нему приблизиться. На спрос священника чуваши ответили, что эта постройка принадлежала давно умершей старой девке-иемзе и что в амбарчике хранятся ее вещи и они, боясь смерти, не решаются до них дотронуться; даже один вид этих предметов может сделать человека слепым[464].

Мордва в настоящее время почти уже совсем обрусела и не сохраняет никаких более значительных следов шаманства, но в рукописной статье г-на Минха, присланной в Этнографический отдел Общества любителей естествознания, сообщаются чрезвычайно интересные сведения, указывающие на пережитки шаманства, сохранявшиеся во времена, более от нас отдаленные. Известия относятся большей частью к 1840 г. и извлечены из донесений Тимофея Леонтьева, кантониста мордовского происхождения, саратовскому архиерею Иакову. Разумеется, даже в 40-х годах организованного язычества с определенным классом посредников между людьми и божествами среди мордвы, жившей на севере Саратовской губернии, мы уже не найдем, но различные отдельные черты ясно указывают, что подобный класс некогда существовал. Различные шаманские действия становятся достоянием лиц, временно принимающих на себя обязанности прежних кудесников и притом обладающих известными качествами. В верованиях мордвы выдающееся место занимает культ покойников. Эти инородцы убеждены, что во время поминок мертвец приглашает на пир всех умерших родных и друзей. Есть такие люди, в особенности из женщин, которые могут видеть умерших гостей поминаемого покойника, поэтому во время поминок какая-нибудь старуха садится на порог и все время, пока продолжается угощение, не спускает глаз со стола. По окончании поминок она рассказывает родным умершего о том, кого из покойников она видела за столом, о чем они говорили между собою и что делали.

Мордовские женщины, услышав о смерти кого-нибудь из жителей деревни, готовят праздничные блюда и несут их в дом, где находится покойник. Придя туда, мордовка ставит на стол принесенные ею кушанья и падает ниц перед покойником. Особо назначенная для этого старухи берет блюдо и, обращаясь к умершему, говорит: «Вот такая-то (имя и фамилия) принесла тебе лепешек, яиц, мяса и проч.; ешь хорошенько сам, чтобы не был голоден, да и гостей своих попотчуй; моли Бога, чтобы все то, что принесла такая-то, было и у нас, чтобы и хлеб народился, и скотина была жива».

В самый праздник Покрова, 1 октября, или за несколько дней у мордвы бывает особенный молян. Недалеко от деревни они собираются к священному дубу, расстилают по косогору полотняные пологи и большие столешники и раскладывают на них принесенные яства и напитки. Трое или четверо из стариков надевают на себя белые холстяные одеяния и один за другим три раза ходят вокруг приготовленного угощения, касаясь руками каждого яства и приговаривая слова: «Бели ноги, Керемед, по лесу ходя, Керемед, по полю ходя, Керемед, мы тебя чтим, и ты нас сберегай». Стоящий же позади народ и множество женщин творят то, что им повелевают служащие. Кусочки от яств, отрезанные наряженными стариками и другими лицами, зарываются в землю, а также кладутся в большое дупло дуба, а также и на самое дерево, причем старухи кланяются перед дубом и скоблят гроши ножом; деньги бросают в дупло. К дереву женщины прикладывают принесенную холстину, которая потом служит для исцеления от болезней и печалей в течение двух лет, после чего из нее шьют одежду для служащих стариков. По окончании моляна у стариков отбирают их священные одеяния и хранят их до будущего года, чтобы надеть на новых заправителей празднества.

Паллас в своем путешествии по различным областям Российского государства говорит подробно о кудесниках у киргизов, обитающих в Астраханской губернии. Кудесники бывают пяти, родов; одни из них, именуемые фальча, гадают по известным книгам и светилам небесным, другие, яурунчи, дают предвещание по бараньей лопатке. Кудесники третьей категории называются бакша и пользуются особым доверием. Когда к ним обращаются за советом, то эти киргизские шаманы назначают жертву, состоящую из лошади, барана или козла. После выбора жертвенного животного бакша поет волшебные гимны, ударяет по бубну, обвешанному кольцами, и делает прыжки и резкие телодвижения. По прошествии получаса он закалывает жертвенное животное и собирает кровь в назначенный для этого сосуд, потом берет себе шкуру; мясо съедается присутствующими, а собранные кости кудесник, раскрасив красной и голубой краской, бросает на запад от себя. В этом же направлении он выливает и кровь. После жертвоприношения заклинания возобновляются и бакша дает желаемый ответ. Еще существуют две разновидности гадателей: камча, предсказывающие по цвету пламени горящего на огне масла или жира, и джаадугар, колдуньи, отыскивающие беглых рабов или пленников, но они не пользуются никаким уважением среди киргизов[465], и, следовательно, главными представителями шаманства у европейских киргизов должны считаться бакша.

На обширном пространстве Русского государства от Берингова пролива до границ Скандинавского полуострова, среди многочисленных инородцев, сохранивших остатки своих прежних языческих верований, в большей или меньшей степени встречаются и шаманские явления. При всей разнородности племен и разбросанности их по местностям, лежащим на больших расстояниях друг от друга, явления, носящие в этнографии общее название шаманства, повторяются с замечательною правильностью и последовательностью. Чтобы вполне научно выяснить эту правильность и осветить более ярко действия шаманов Сибири и Европейской России, нужно вглядеться в аналогичные учреждения, существующие на материке, отделенном от Азии Беринговым проливом.