В начале XX века совсем фантастическое зрелище, как описывает его Владимир Гиляровский в «Москва и москвичи», являл собой московский трактир на Варварке, в котором собирались почитатели допетровской старины. В этом трактире было «меню тоже допетровских времен. Хотя вина шли и французские, но перелитые в старинную посуду с надписью — фряжское, фалернское, мальвазия, греческое и т. п., а для шампанского подавался огромный серебряный жбан, в ведро величиной, и черпали вино серебряным ковшом, а пили кубками»[467].
Русские поэты и писатели присваивали шампанскому столько возвышенных эпитетов, что некоторые из них стоит перечислить. Бесспорно, самые проникновенные строки о шампанском принадлежат Пушкину. Шампанское — это «чистое пенистое вино» в стихотворении, обращенном к Пущину:
В стихотворном послании к своему учителю латинской и российской словесности в Царскосельском лицее Александру Ивановичу Галичу Пушкин пишет:
«Шипенье пенистых бокалов» встречается и в поэме «Медный всадник»[470]. И не только «пенистый бокал», у Пушкина это еще и «бокал опенненный», как в стихотворном послании другу по литературному обществу «Зеленая лампа» Александру Всеволожскому:
В стихотворении «Пирующие студенты» Александр Сергеевич использует метафору «вино златое»:
А в «Отрывках из путешествия Онегина» — уже не просто «вино златое», а «брызги золотые»:
Удивительные и парадоксальные образы находил Александр Сергеевич для шампанского в стихотворении «27 мая 1819 года»:
Друг Пушкина поэт Евгений Баратынский в поэме «Пиры» находит для шампанского еще более возвышенный эпитет — «звездящаяся влага»[475]. Еще один современник Пушкина — драматург Александр Грибоедов — в «Письме из Бреста Литовского к издателю „Вестника Европы“» обращается к шампанскому в стиле высокой патетики: «Заискрилось шампанское в стаканах»[476]. И Михаил Лермонтов в «Начале поэмы», как истинный поэт, не мог не писать о шампанском:
Замечательная поэтесса княгиня Евдокия Ростопчина, знавшая Пушкина и дружившая с Лермонтовым, писала в стихотворении «Опустелое жилище» о шампанском в том же стиле:
У Николая Некрасова шампанское в поэме «Современники» — «влага искрометная»[479], а у Николая Лескова в рассказе «Жемчужное ожерелье» — оно «веселый нектар Шампани»[480]. Мигающие иглы тонкого льда увидел в шампанском Петр Боборыкин, герой его романа «Китай-город»: «Палтусов глядел в стакан с шампанским, точно любовался, как иглы тонкого льда мигали в вине и гнали наверх пузырьки газа»[481]. У Алексея Апухтина в стихотворении «M-me Вольнис» — это «Франции кипучее вино»[482]. У Николая Языкова в стихотворении «Ау!» шампанское — «искрокипучее вино»[483]; тот же поэт в стихотворении «Кубок» пишет, что это вино оживляет человека:
У Александра Блока шампанское приобретает мистические коннотации — например, в стихотворении «К музе» веселье и радость исчезают, и шампанское появляется в демоническом контексте:
А в стихотворении «В ресторане» шампанское сравнивается с небом и становится золотым. Так, золотым некогда иконописцы символически изображали небо на своих иконах:
У Сергея Есенина, который, как вспоминает Елизавета Устинова, в последний год пил только шампанское[487], оно тоже вызывало небесные коннотации. Ему казалось, что шампанское напоминает зарево заката: «В багровом зареве закат шипуч и пенен» («22 июля 1916 года»)[488].
В стихотворении Андрея Белого «Пир» шампанское наделено неизъяснимой внутренней энергией:
А в его стихотворении «В летнем саду»
Шампанское не только наделялось столь многими одухотворенными поэтическими эпитетами, но и стало метафорой состояния человеческой души, образа жизни, философии.
Шампанское — это радость жизни человека. Евгений Баратынский в «Пирах» восклицает: «И брызжет радостная пена, / Подобье жизни молодой»[491]. Петр Вяземский пишет о «благословенном Аи» в стихотворении «К партизану-поэту»: «Так жизнь кипит в младые дни»[492]. И, конечно же, Пушкин, чьи строки нам известны со школьной скамьи:
Александр Сергеевич, простившись с «юностью безумной», воскликнул: «Да здравствует Бордо, наш друг!», а его современник Языков, оставив в прошлом «дни юности счастливой», также расстался с шипучим вином, которое «сверкало золотом, кипело пеной белой», полюбив «вино густое, как елей, и черное, как смоль» — о чем сообщает в стихотворении «Малага». Но это вино — испанская малага — к нашей теме уже не относится[494].
По словам персонажей «Горя от ума», Чацкий тоже очень любил шампанское:
Хлёстова: Шампанское стаканами тянул. Наталья Дмитриевна: Бутылками-с, и пребольшими. Загорецкий (с жаром): Нет-с, бочками сороковыми[495].
Шампанское было особым знаком уважения и почтения к гостю. Так, в рассказе Александра Куприна «Хорошее общество» неподнесенный бокал шампанского предстает как совершенно очевидная обида для одного из героев: «Однажды, на именинном обеде, лакей за шампанским подал Дружинину обыкновенного белого вина. Этот случай заставил Дружинина не бывать у Башкирцевых несколько недель»[496].
Там, где речь шла о многомиллионных состояниях, появлялось и шампанское — как, например, у Алексея Толстого, описывающего 20‐е годы XX века в трилогии «Хождение по мукам»: «В последнее десятилетие с невероятной быстротой создавались грандиозные предприятия. Возникали, как из воздуха, миллионные состояния. Из хрусталя и цемента строились банки, мюзик-холлы, скетинги, великолепные кабаки, где люди оглушались музыкой, отражением зеркал, полуобнаженными женщинами, светом, шампанским»[497]. Реки денег и реки шампанского сливались накануне Первой мировой войны в лукулловых пирах, запечатленных Владимиром Гиляровским в «Нижегородском обалдении»: «Под весь этот несмолкаемый шум хлопали в ресторане [„Эрмитаж“] поминутно пробки шампанского, которое здесь лилось рекой»[498]. А в «Москве и москвичах» у Гиляровского — уже не река, а море шампанского: «Купеческий клуб. Лукулловы обеды по вторникам. Кроме вин, которых истреблялось море, особенно шампанского, Купеческий клуб славился один на всю Москву квасами и фруктовыми водами…»[499]. И в мемуарах графа Михаила Бутурлина, долгое время жившего во Флоренции и весело растратившего свое огромное состояние, читаем: «Бывали у меня на квартире довольно частые обеды и ужины. Гостями моими были некоторые из наших офицеров и штатские петербургские мои знакомые, преимущественно из иностранцев; тут шло, разумеется, разливное море шампанского…»[500].
Иногда богатство приводило не к метафорическому «морю шампанского», а к реальной ванне с шампанским, о которой писал Гоголь в «Мертвых душах»: «Вон, какой был умный мужик: из ничего нажил сто тысяч, а как нажил сто тысяч, пришла в голову дурь сделать ванну из шампанского, и выкупался в шампанском»[501]. Ванна из шампанского присутствует и в рассказе Льва Толстого «Два гусара»: «Ванну сделаю из шампанского и буду купаться!»[502] Уже не ванна, а бассейн с шампанским появляется в «Мастере и Маргарите» Михаила Булгакова на бале у сатаны, купание в котором символизирует возвращение к жизни, обретение красоты и молодости. «Одуряющий запах шампанского подымался из бассейна. Здесь господствовало непринужденное веселье. Дамы, смеясь, сбрасывали туфли, отдавали сумочки своим кавалерам или неграм, бегающим с простынями в руках, и с криком ласточкой бросались в бассейн. Пенные столбы взбрасывало вверх. Хрустальное дно бассейна горело нижним светом, пробивавшим толщу вина, и в нем видны были серебристые плавающие тела»[503].
Шампанским чествовали победителей на скачках. Борис Зайцев писал в «Голубой звезде», что с ипподрома «победители летели по ресторанам… ловить легкое мгновение текущей жизни. Для них широко был открыт „Яр“, играл оркестр, и знаменитый румын выбивал трели, горело золотом шампанское в вечернем свете»[504].
Шампанское сопровождало все праздники, а в Татьянин день, по свидетельству Чехова, шампанское «пили с усердием дятла, долбящего кору»[505]. Не обходились без шампанского и крестины. В романе Достоевского «Бесы» акушерка Арина Прохоровна Виргинская «по совершении обряда шампанское непременно выносила сама»[506].
Иван Панаев в повести «Белая горячка» отмечает особое действие шампанского — оно быстро сближает людей: «За бокалами шампанского сближаются скоро; эта влага производит действие чудное. Она располагает сердца к искренности, она усмиряет барскую спесь, заставляя забывать и великолепных предков, и полосатые гербы с коронами…»[507]
Исследовательница Татьяна Забозлаева тонко подмечает, что шампанское вызывает у русских поэтов прилив вдохновения. Михаил Лермонтов, вернувшись из летних военных лагерей, где он проходил «курс молодого бойца», в ожидании того, что уже через год он будет офицером, 4 августа 1833 года в письме к Марии Лопухиной писал: «Bon Dieu! si vous saviez la vie que je me propose de mener!.. oh, cela sera charmant: d’abord, des bizarreries, des folies de toute espèce, et de la poésie noyée dans du champagne» («Боже мой! Если бы вы знали, какую жизнь я намерен вести! О, это будет восхитительно! Во-первых, чудачества, шалости всякого рода и поэзия, залитая шампанским»)[508]. О вдохновении, даруемом шампанским, писал и Панаев в уже упомянутой повести «Белая горячка»: «С страшным залпом вылетела пробка, и шипучая, звездистая влага вырвалась на свободу. Стаканы были наполнены. Шампанское потоком лилось в уста оратора, вдохновение потоком изливалось из уст его. Опорожненные бутылки начинали вытягиваться строем; лица собеседников ярко горели; в краткие минуты отдыхов оратора уже литераторы второго разряда смелее начинали подавать свой голос»[509]. И для Константина Случевского шампанское ассоциируется с поэтическим вдохновением, о чем свидетельствуют строки из стихотворения «В душе шел светлый пир…»: