С эпохи Античности поэты считали вино лекарством от печалей. Вспомним хотя бы строки Еврипида из трагедии «Вакханки» о Дионисе:
Так у Пушкина в трагедии «Моцарт и Сальери» Сальери, обращаясь к Моцарту, цитирует Бомарше: «Как мысли черные к тебе придут, / Откупори шампанского бутылку»[512]. «Сердце греет» шампанское и Дмитрию Веневитинову[513].
Однако, наверное, в очень грустных ситуациях и шампанское не может развеселить — как в рассказе Иннокентия Федорова-Омулевского «Острожный художник»: «Опять стало всем невесело. Обед прошел вяло, не помогла даже бутылка шампанского»[514].
Ну, а для мистически настроенного поэта, каким был Александр Блок, шампанское — это запредельность грез, о чем он пишет в стихотворении «Искусство — ноша на плечах…»:
Уже в первой половине XIX века с шампанским встречают Новый год. Александр Герцен, переведенный из ссылки в Вятке во Владимир, встречает Новый, 1838 год, как он пишет в «Былое и думы», «самый лучший и самый светлый год моей жизни», на отдаленной от Москвы станции вместе со своим верным слугой: «Новый год своего рода станция. Матвей принес ветчину и шампанское. Шампанское оказалось замерзнувшим вгустую; ветчину можно было рубить топором, она вся блистала от льдинок: но à la guerre comme à la guerre. „С Новым годом! С новым счастьем!“— в самом деле, с новым счастьем. Разве я не был на возвратном пути? всякий час приближал меня к Москве, сердце было полно надежд»[516]. А Василий Курочкин в стихотворении «За которую из двух?», написанном в 1860 году, сообщает о шампанском на Новый год уже как о патриархальном завете:
В канун Нового года, 30 декабря 1888-го, Антон Чехов пишет Алексею Суворину: «Поздравляю Вас с Новым годом! Ура-а-а-а! Счастливцы, Вы будете пить или уже пили настоящее шампанское, а я бурду!»[518]. Но почему Антон Павлович сам будет пить бурду, он не сообщил. А вот воспоминания Бориса Зайцева «Мы военные» о праздновании Нового года в 1917 году, который стал последним для старой России: «Хрусталь сервировки, цветы, индейка, мороженое, шампанское, поляк лакей в белых перчатках, дамы в бальном, мужчины в смокингах. Прежний русский мир точно давал свое последнее представление перед закрытием: спектакль перед закрытием сезона»[519].
Но и новая наступающая эпоха тоже была связана с шампанским. Игорь Северянин, уже предчувствуя «ревущие 20-е» XX века с их «стрекотом аэропланов и бегом автомобилей», создал свое самое известное стихотворение «Увертюра», начинающееся хрестоматийными строками:
Завершить этот перечень ассоциаций, возникавших в поэтическом воображении русских поэтов, можно строками из стихотворения «В день моего рождения» Антона Дельвига, у которого шампанское, приобретая черты трансцендентальности, переходит в мир иной, куда-то на берега Леты в Элизиум теней:
Теперь время рассказать о домах шампанских вин, из которых в русской литературе достойно представлены всего лишь три из более пятидесяти ныне существующих, но зато самые известные, а именно «Моэт», «Вдова Клико» и «Рёдерер». Значительно реже упоминается дом шампанских вин «Мумм». Первым русскими поэтами был воспет «Моэт».
«Моэт»
«Моэт»
Moët & Chandon — крупнейший дом шампанских вин, основанный Клодом Моэтом в 1743 году и названный им тогда Maison Moet. Внук Клода Моэта Жан-Реми Моэт в 1832 году разделил доли собственности в компании по 50 % между сыном Виктором Моэтом и зятем Пьером Габриэлем Шандоном. Так в названии шампанского появилась еще одна фамилия. В 1971 году Moët & Chandon объединился с коньячным домом Hennessy, а в 1987 году с компанией Louis Vuitton, в результате чего образовался крупнейший в мире концерн по производству предметов роскоши Louis Vuitton Moët Hennessy — LVMH.
Петр Вяземский, первым из русских поэтов посетивший Эперне, где находится резиденция этого дома шампанских вин, и побывавший «в подвалах у Моэта», в стихотворении «Эперне» писал:
Также в русской литературе середины XIX века у Николая Некрасова читаем в стихотворении «Послание к другу (из‐за границы)»: «Моэта легкий хмель»[522], а у Аполлона Майкова в стихотворении «Что за милый этот мальчик (из Гейне)»:
Но ко времени написания этих стихотворений лидирующее положение «Моэта» давно теснила госпожа Клико.
«Вдова Клико»
«Вдова Клико»
Так восхвалял это шампанское в поэме «Обед» Владимир Филимонов[524].
Филипп Клико-Мюирон, будущий тесть Барб-Николь Клико-Понсарден, основал в 1772 году дом шампанских вин. В 1805 году, после смерти мужа, Барб-Николь Понсарден, вошедшая в историю как вдова Клико, становится во главе ранее принадлежавшего ему дома шампанских вин, которому дает новое название — Veuve Clicquot Ponsardin. В настоящее время дом шампанского Veuve Clicquot Ponsardin так же, как и Moët & Chandon, принадлежит концерну Louis Vuitton Moët Hennessy.
С находки бутылки шампанского «Veuve Clicquot» («Вдова Клико») начинаются захватывающие приключения в романе Жюля Верна «Дети капитана Гранта»: «Прежде чем вскрыть бутылку, Гленарван осмотрел ее снаружи. У нее было удлиненное крепкое горлышко, на котором еще уцелел обрывок проржавленной проволоки. Стенки ее были так плотны, что могли выдержать давление в несколько атмосфер. Это говорило о том, что бутылка из Шампани. Такими именно бутылками виноградари Эпернэ и Аи перешибают спинки стульев, причем на стекле не остается даже самой маленькой трещины. Неудивительно, что и эта бутылка смогла вынести испытания дальних странствований. „Бутылка фирмы Клико“, — объявил майор»[525].
В 1814 году, когда уже отошли в прошлое Наполеоновские войны, госпожа Клико-Понсарден отправила в Россию свое шампанское урожая 1811 года — того самого года, в августе которого на небе появилась комета. В тот год после необычайно жаркого лета наступила очень теплая осень, которая принесла удивительный урожай винограда. Это отметила и русская пресса: «Нынешнее вино превзойдет добротою вина всех прежних лет, не исключая даже и 1748 года»[526]. Вино этого года оказалось превосходным, и его образно назвали
Эта «пробка в потолок» была реминисценцией поэтических строк Вольтера из его сатирической поэмы «Le Mondain» («Светский человек»)[530], в которой был запечатлен образ утонченной французской городской жизни:
Это перевод Владимира Набокова, хотя он почему-то не стал переводить самое главное, следующую строчку из поэмы Вольтера, где сказано, что пробка «frappe le plafond» — «бьет в потолок». А далее в том же «Евгении Онегине»:
Ипокрена древнегреческих мифов — это «конский источник», священный источник на вершине горы Геликон, забивший от удара копытом крылатого коня Пегаса. Для муз он был источником вдохновения.
В неоконченной десятой главе «Евгения Онегина» Пушкин описывает беседы «между Лафитом и Клико», которые подпитывают вольнолюбивые замыслы лучшей части русского дворянства накануне восстания декабристов:
В письме Петру Вяземскому Пушкин упомянул «Вдову Клико» в контексте политических споров: «Здесь некто бился об заклад, бутылку V. C. P. противу тысячи рублей, что Варшаву возьмут без выстрела»[534]. Бутылка V. C. P. — это аббревиатура названия шампанского Veuve Clicquot Ponsardin, а взятие Варшавы, которое произошло 5 октября 1831 года, — это заключительный акт подавления польского освободительного восстания.
В гоголевских «Мертвых душах» у Ноздрева, буйство которого бьет через край, шампанское «Вдова Клико» превращается в какого-то монстра: «Шампанское у нас было такое — что пред ним губернаторское? просто квас. Вообрази, не клико, а какое-то клико-матрадура, это значит двойное клико»[535].
А у Достоевского уже упоминавшийся нами обед в повести «Двойник», который «походил более на какой-то пир вальтасаровский», конечно же, был с «Вдовой Клико». С тем «искрометным вином, — вином, нарочно привозимым из одного отдаленного королевства, чтоб запивать им подобные мгновения, — вином, более похожим на божественный нектар, чем на вино»[536].
И у Чехова «Veuve Clicquot» в рассказе «Шампанское» — это «сокровище»: «Мы готовились встретить Новый год с необычайной торжественностью и ждали полночи с некоторым нетерпением. Дело в том, что у нас были припасены две бутылки шампанского, самого настоящего, с ярлыком вдовы Клико; это сокровище я выиграл на пари еще осенью у начальника дистанции, гуляя у него на крестинах»[537].
Александр Блок поэтически-возвышенно пишет и о «Клико». В поэме «Возмездие», музыкальным лейтмотивом которой должна стать, по замыслу Блока, мелодия мазурки, этот танец «гремит на балу, смешиваясь со звоном офицерских шпор, подобный пене шампанского „fin de siècle“, знаменитой veuve Clicquot»[538]. Шампанское «Veuve Clicquot» присутствует и у Александра Куприна в романе «Юнкера», и у Алексея Толстого в повести «Мишука Налымов»[539].
Об этом торжестве «Veuve Clicquot» в России пишут и два французских писателя. Проспер Мериме, отметивший в письме от 26 июля 1853 года: «Mme Clicquot abreuve la Russie; on appelle son vin „klikofskoé“ et on n’en boit pas d’autre» (Мадам Клико опьянила Россию, ее вино называют здесь «кликовское» и не пьют никакого другого)[540]. А побывавший в России поэт и писатель, предтеча символизма Теофиль Готье писал, что «Вдову Клико» можно пить только в России, имея в виду высокую стоимость этого шампанского, а также богатство гостеприимных русских аристократов[541].