В предшествующих абзацах изложена суть суфизма, однако они не объясняют, почему этот раздел начинается с ассоциации между ним и разделением внутри ислама. Ответ заключается в том, что мусульмане придерживаются двоякого отношения к суфизму. Отчасти это объясняется тем, что и сам суфизм неоднозначен. В соответствии с принципом, по которому более высокое притягивает более низкое, суфийские общины порой привлекают сброд, имеющий отношение к суфизму лишь по названию. К примеру, в некоторых нищенствующих суфийских общинах нищета используется для умерщвления плоти, но от подлинных суфиев такого рода до нищих, выдающих себя за суфиев, всего один шаг. Порой вмешивается и политика. В недавнее время на Западе стали появляться группы, называющие себя суфиями, но не исповедующие никакой преданности традиционному исламу.
Внимание, которое привлекают подобные искажения, неудивительно, но даже подлинный суфизм (такой, как мы пытались описать его) противоречив. Почему? Потому что суфии допускают некоторые вольности, с которыми экзотерические мусульмане не в состоянии мириться по совести. Глядя на небо сквозь окно традиционного ислама, суфии убеждаются, что есть небо, превосходящее видимое. Когда Руми утверждал: «Я не мусульманин и не христианин, не иудей и не зороастриец, я не с земли и не с небес, я не тело и не душа», можно понять опасения экзотериков, что искажения традиционной веры вышли за допустимые пределы. Еще больше тревоги внушает заявление ибн Араби:
Мое сердце открыто во всех формах. Это пастбище для газелей, обитель для христианских монахов, храм для идолов, Кааба для паломников, скрижали Торы и книга Корана. Я исповедую религию Любви; в каком бы направлении ни продвигались ее караваны, религия Любви будет моей религией и моей верой.
Что же касается утверждения аль-Халладжа о том, что он Бог[214], никакие объяснения суфиев, что он имел в виду божественную сущность в нем, не смогли помешать экзотерикам усмотреть в этих словах явное кощунство.