Один я здесь одинешенек, ни посоветоваться, ни побеседовать на пользу моей окаянной души… Жизнь моя, в общем ее ходе, такова: встаю в 2 часа утра и совершаю утренние молитвы, 1-й час и полунощницу. Затем ложусь и встаю в 6 часов утра, совершаю 3-й и 6-й часы и изобразительные. Пью чай с хлебом. Затем занятия домашние и в госпитале, обед в Красном Кресте… Отдыхаю час, затем опять в госпиталь. Вечером, в 10 часов, читаю вечерние молитвы и 9-й час и ложусь спать. Часы заменяю молитвой Иисусовой. Пятисотницу почти оставил, хотя не теряю надежды с помощью Божией опять начать и проходить как должно. Вообще, во многом поотстал от Оптины порядков. Многие из моих собратий, подобно ласточкам, соколам и даже орлам, высоко парят и реют в поднебесье, а я и с земли не могу подняться, отягченный сном уныния, но не теряю веры, что, может быть, Господь возвратит меня в скит, и я затворюсь в моей безмолвной келии, помышляя о спасении лишь собственной грешной окаянной души. Но когда это время настанет — ведомо Единому Богу…

Рад я еще и тому, что отряд наш и госпиталь прибыли из местности, освященной стопами преподобного Серафима Саровского, которого я всегда поминаю во всех отпустах: да и батюшка отец Амвросий был тамбовец»414.

Позднее в скиту, в одной из бесед с духовными чадами, отец Варсонофий рассказал: «Ежедневно привозили множество раненых, и я, как Господь помогал, утешал, а умирающих соединял со Христом причащением Святых Таин. Часто случалось: подойдешь к какому-нибудь больному — у кого живот пробит, и вырваны куски кишок, у кого рука или нога раздроблены, — подойдешь к нему, а он страдает не столько от боли, сколько от воспоминаний о родной семье. У него и жена, и маленькие ребятки, которые ждут возвращения своего тяти, а тятя лежит в госпитале с неисцельной раной. Надо иметь каменное сердце, чтобы пройти мимо такого страдальца»415.

В августе 1905 года война кончилась. «Государь сделал все от него зависящее для доведения войны до непостыдного конца, — писал историк С.С. Ольденбург. — Внутренние смуты в сильной степени парализовали русскую мощь. Отказаться вообще от ведения переговоров было невозможно и по международным, и по внутренним условиям. Начав переговоры, нельзя было отказать в уступке Порт-Артура или Кореи, которую Россия соглашалась уступить и до войны. Президент Рузвельт, император Вильгельм, русский уполномоченный Витте — все требовали дальнейших уступок, и только Государь своей твердостью предотвратил худшие условия мира. Россия войну не выиграла, но не все было потеряно: Япония ощутила мощь России в тот самый момент, когда она уже готовилась пожать плоды своих успехов. Россия осталась великой азиатской державой, чего бы не было, если бы она, для избежания войны, малодушно отступила в 1903 году перед японскими домогательствами. Принесенные жертвы не были напрасными. Еще долгие годы Япония — обессиленная борьбой в гораздо большей степени, нежели Россия, — не могла возобновить свое поступательное движение в Азии: для этого понадобились революция в Китае, мировая война и русская революция»416.