Вот несколько записей слов отца Варсонофия о Иисусовой молитве (из дневника послушника Николая). «Первым вашим делом, как только просыпаетесь, пусть будет крестное знаменье, а первыми словами — слова молитвы Иисусовой». «Путь молитвы Иисусовой есть путь кратчайший, самый удобный. Но не ропщи, ибо всякий идущий этим путем испытывает скорби. Раз решился идти этим путем и пошел, то не ропщи, если встретятся трудности, скорби — нужно терпеть». «Постоянно имейте при себе Иисусову молитву: “Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!” и открывайте помыслы. Все святые отцы говорят, что проходить Иисусову молитву без проверки [себя] никак нельзя. Имя Иисусово разрушает все диавольские приражения, они не могут противиться силе Христовой. Все козни диавольские разлетаются в прах»448.

Начинавший свой монашеский путь в скиту Оптиной пустыни игумен Иннокентий (Павлов) спустя несколько десятилетий вспоминал: «Это был замечательный старец, имевший дар прозорливости, каковую я сам на себе испытал, когда он принимал меня в монастырь и первый раз исповедовал. Я онемел от ужаса, видя перед собой не человека, а Ангела во плоти, который читает мои сокровеннейшие мысли, напоминает факты, которые я забыл, лиц и прочее. Я был одержим неземным страхом. Он меня ободрил и сказал: “Не бойся, это не я, грешный Варсонофий, а Бог мне открыл о тебе. При моей жизни никому не говори о том, что сейчас испытываешь, а после моей смерти можешь говорить”». Далее отец Иннокентий рассказывает, как старец принимал братий: «…не спеша задавая вопросы, выслушивая и давая наставления. При этом он имел совершенно одинаковое отношение как к старшим, так равно и к самым последним…Он знал до тонкости душевное устроение каждого. Бывало, после исповеди или такого откровения помыслов, какая бы скорбь, печаль и уныние ни угнетали душу, все сменялось радостным настроением, и, бывало, летишь от старца как на крыльях от радости и утешения»449.

«Кто надеется на Бога, тот не бывает посрамлен никогда», — говорил старец. Вот еще несколько фрагментов из бесед старца Варсонофия того времени (1908–1909 годов), записанных его духовными чадами: «Видали ли вы искусственные цветы, — спрашивал он, — прекрасной французской работы? Сделаны они так хорошо, что, пожалуй, не уступят по красоте живому растению, но это пока рассматриваем оба цветка невооруженным глазом. Возьмем сильное увеличивающее стекло — и что же увидим тогда? Вместо одного цветка — нагромождение канатов, грубых и некрасивых узлов; вместо другого — пречудное по красоте и изяществу создание. И чем сильнее стекло, тем яснее выступает разница между прекрасным творением рук Божиих и жалким подражанием людским. Чем больше вчитываемся мы в Евангелие, тем более выясняется разница между ним и лучшими произведениями величайших человеческих умов. Как бы ни было прекрасно и глубоко любое знаменитое сочинение, научное или художественное, но всякое из них можно понять до конца: глубоко-то оно глубоко, но в нем есть дно. В Евангелии дна нет. Чем больше всматриваешься в него, тем шире развертывается смысл его, неисчерпаемый ни для какого гениального ума». «И совершенные люди имеют страсти — вполне бесстрастных людей нет; бесстрастие существует в полной мере лишь за гробом. Но у совершенных страсти замерли, так как им не дают ходу. Каждый человек, какую бы высокую жизнь он ни вел, каких бы благодатных даров ни сподобился, должен помнить и никогда не забывать, что и он — человек страстный»450.