После обедни начинался прием, продолжался часов до десяти, а то и дольше. Перерыв был среди дня на два часа, дверь келии закрывалась; в это время батюшка отдыхал с полчаса, обедал, а остальное время опять все в письмах разбирался.

Обед нам приносили. Ели мы с батюшкой за одним столом, ел он очень мало. К ужину делал я ему яичницу из двух яиц с полустаканом молока; пышки, бывало, ему подобью, а он половину съест, а половину оставит, больше половины никогда не съедал.

Любил батюшка чистоту и порядок во всем. <…> Ноги батюшке я бинтовал, зиму и лето носил он валенки. Десятки этих валенок проходило через его руки, а носил он все одни и те же; прохудятся, даст подшить подошву и опять их же надевает. А я первое время дивился, что это так батюшка скупится, не сменит валенок. Была как-то раз нужда послать монаха по сбору, не было у него валенок; попросил у одного, другого, третьего монаха — никто не дает. Пришел к нам; а у нас в то время тоже лишних не было. Снял батюшка с себя валенки да и отдал монаху. Три недели батюшка проходил в высоких сапогах, пока монах не вернулся.

Успокаивал батюшка на моих глазах бесноватых. По виду, бывало, не узнаешь, которая больная: стоит, ждет смирно, как и все. Выйдет батюшка — она и пошла волноваться. Крестным знамением больше он их успокаивал, много-много раз крестил. <…> Кропил водичкой, мазал маслицем, но к этому реже прибегал, а все больше крестом успокаивал. Был раз такой случай: вошла к батюшке женщина, с виду такая полная, здоровая. Прошло немного времени, слышу неистовый крик; вбегаю, лежит на полу распростертая, как мертвая, не шелохнется; батюшка начинает ее крестить: как только руку поднимет, так она вся вздрогнет, а потом уж дальше — больше, начинает в себя приходить. <…> Видел я такие случаи и у других иеромонахов, — он-то крестит, а она лежит спокойно»561.

Монахиня Домна, стиравшая батюшке белье, вспоминала: «Все отобрали у него и у отца Евстигнея тоже. Прихожу, он сидит на диванчике. “Скорбите, батюшка?” — “Ничего. Давай-ка поглядим в комоде, что у нас из белья осталось”. Нашли две рубашки. Я говорю: “Да, у меня еще, батюшка, есть ваша грязная рубашка”. — “Ну вот и довольно!”»562.

Шамординские сестры пользовались каждым случаем, чтобы побывать у своего духовного отца. А иногда и он сам ездил в Шамордино, даже в самые трудные времена, как, например, в 1919–1920-х годах. Однажды он приехал и застрял там из-за проливных дождей, а сестры и рады были: десять дней батюшка принимал их, беседовал, благословлял. Старец писал летом 1920 года: «…я нахожусь в Шамордино. Господь послал тихую и хорошую погодку 5 июля, и я… приехал сюда хорошо, но сейчас что-то все идет дождик, хотя это для сестер здешних желательно, так как за непогодою они могут перебыть лишний день дома и заняться со мною, а в ясную погоду все должны быть на лугах и на дачах. Сегодня, 8 июля, здесь, в Шамордино, престольный праздник “Казанския Божия Матери”. Служба была торжественная и пение хорошее, был крестный ход вокруг монастыря и приезжие монашечки. Спаси их, Матерь Божия. Поусердствовали и пришли сюда на праздничек»563.