Не перестало ни на миг существовать в ином времени, Это обещание между твоей душой и моей, через которое время остановилось на мгновение,

Это обещание, которое ты мне дала, это обязательство, что ты приняла, это долг по отношению ко мне, что ты взяла на себя,

Оно так велико, что даже смерть Не сможет избавить тебя от него.

И если ты не выполнишь его, моя душа из глубин Ада навечно проклянет тебя перед троном Всевышнего.

Умри же, если ты так хочешь, я согласен! Уйди с миром, скрой от глаз моих навсегда блеск твоего обожаемого присутствия!

Заверши твое отсутствие!

Раз пришел день, когда ты кончишься в этой жизни, и волею Провидения не кто иной, как я сам, призван помешать тебе отныне оставаться угрозой обществу и морали,

Присоединив к твоему обещанию смерть, что отныне делает его безвозвратным.

Обещание, не так ли, старинное, вечное обещание!

И все же откуда пришла к Цезарю, и к Марку Антонию, и ко всем великим мужам,

Имена, которых я только что вспоминал и чье плечо я ощущаю вровень с моим,

Внезапная власть этих глаз, и улыбки, и губ, словно никогда раньше они не целовали лица женщины,

Как не от неожиданного вмешательства благодати в их жизнь, дотоле подчиненную сиюминутным деяниям?

Им стал явствен отблеск, в сравнении с которым весь мир показался отныне мертвым, далеким,

Обещание, которое ничто мире не способно удовлетворить, ни даже сама эта женщина, что на какое–то мгновение облекла его в себя, подобно сосуду,

И потому обладание ею оборачивается видимостью, пустыней.

Позвольте мне объясниться! Позвольте мне выбраться из спутанных нитей мысли! Позвольте мне развернуть перед всеми ту паутину, что многие ночи напролет

Я ткал, шагая из конца в конец моей горькой веранды, подобно челноку в руках чернокожих ткачих!

Разве радость человеческого существа не заключается в совершенстве? И если наше совершенство заключается в том, чтобы быть самим собой, тем, кем предназначено судьбой,

Откуда тогда берется это глубокое ликование, подобно тому, что охватывает заключенного, когда он слышит сквозь стену, как роют подкоп, что разломит ее в тот же миг, когда копье смерти вонзается, дрожа, в его ребро.