Эта, если можно так сказать, «восточная поправка» не в последнюю очередь объясняется влиянием принадлежавших к восточным обрядам отцов собора, которые хотя и составляли всего 4 % от общего числа участников[1140], но играли важную роль в обсуждении различных вопросов. Самый яркий тому пример – это, вне всякого сомнения, престарелый мелькитский патриарх Максим IV (Сайех)[1141]. Кто знает, как плохо принимали католическое духовенство, принадлежащее к восточному обряду, на I Ватиканском соборе , тот может в полной мере оценить, насколько изменилось за прошедшие девяносто лет восприятие католической церковью восточной традиции и насколько чаша весов склонилась в сторону восточного предания[1142]. Это подтверждается и тем фактом, что после II Ватиканского собора католические авторы стали черпать информацию о таинствах напрямую из восточных источников.

Об экклезиологических определениях II Ватиканского собора уже было подробно сказано выше[1143]. Из формулировок отцов собора следует, что основные усилия были направлены на то, чтобы вырваться из прокрустова ложа старых юридических категорий, взамен которых был избран описательный стиль, стоящий ближе к восточному мышлению. Кроме того, пастырская направленность собора выразилась в попытке усилить общецерковное значение сакраменталий (sacramentalia)[1144].

В связи с этим представляется немаловажным, что собор вновь обратил внимание на внутреннее соотношение таинств и сакраменталий и при этом не стал настаивать на числе семь [1145]. После перечисления таинств[1146] и сакраменталий[1147] в «Конституции о священной литургии» говорится: «Таким образом, литургия* таинств и сакраменталий приводит к тому, что у верующих, расположенных надлежащим образом, почти всякое событие жизни освящается Божественной благодатью , проистекающей из пасхальной тайны Страстей, Смерти и Воскресения Христа, от Которого все таинства и сакраменталии получают свою силу; и почти всякое достойное использование материальных вещей может быть направлено к освящению человека и к прославлению Бога»[1148].

* На Западе слово «литургия» употребляется для обозначения богослужения в целом, в то время как в русском языке им чаще называют только службу, во время которой совершается таинство евхаристии , Далее в подобных случаях мы будем использовать вместо «литургии» термин «богослужение», за исключением названий соборных документов и цитат из них. – Прим. ред.

В приведенном тексте термины «таинства» и «сакраменталии», сообразно первоначальному употреблению слова μυστήριον, охватывают всю совокупность священнодействий, явно подчиненных евхаристии[1149]. Центральное значение евхаристии совершенно отчетливо выражено в документах собора . Так, евхаристия называется источником и вершиной христианской жизни[1150], благодаря евхаристии церковь живет и возрастает[1151]. Подчеркивается, что евхаристия содержит спасающую благодать церкви во всей полноте. Остальные таинства, так же как церковные служения и апостольская миссия, подчинены евхаристии[1152]. «В то же время таинством евхаристического хлеба изображается и осуществляется единство верных, составляющих одно тело во Христе (ср.: 1 Кор 10:17)»[1153]. Церковь сама постоянно именуется «таинством» (sacramentum)[1154], а иногда обозначается также древним понятием mysterium[1155]. Белградский профессор Димитрие Димитриевич со всей обстоятельностью показал, что с восточной точки зрения приложение понятия μυστήριον к Церкви может быть вполне оправданным[1156]. При сравнении высказываний Димитриевича, основанных на типично восточном подходе к таинствам, с текстами II Ватиканского собора видно, сколь близко этот собор в своем понимании Церкви как таинства подошел к восточным воззрениям, а то и напрямую их усвоил. Таким образом, и в западном понимании таинства вновь открылось измерение, которое в течение столетий было оттеснено на задний план. Вместе с Иоганном Эммингхаузом можно сказать: «“Церковность таинства”, его “экклезиологическое измерение”, его несомненная включенность в тайну Церкви , а также участие всех верующих в Церкви как в Первотаинстве – все это вновь вернулось в богословское сознание» [1157].