— Это от государыни, пояснил Гогель.

Саша начал настраивать и понял, что и звук — не как у дров.

— Царская гитара! — сказал Саша. — Была бы скрипка — сказал бы, что Страдивари. Но он гитар почти не делал. Даже не знаю, как мамá благодарить.

Утром было пасмурно, так что купаться не пошли, и Саша полдня восстанавливал свой старый репертуар. Записывал по памяти тексты и отчасти вспоминал, отчасти подбирал аккорды.

«Марию», не мудрствую лукаво записал прямо в дневник, но Гогель воспротивился: не место. Так что пришлось перейти на листочки.

После обеда он сбежал к Никсе и испытывал песни на нем, тем более, что у Григория Федоровича от постоянного бренчания явно начали сдавать нервы. Даже Володька сник, хотя был готов простить спасителю примерно все.

Никса к бренчанию относился вполне положительно, особенно, когда оно выливалось во что-то осмысленное.

Больше всего Саша помнил все-таки из Щербакова, хотя решил, что и из Высоцкого, хотя и мало, но вспомнит. И даже из Окуджавы.

К вечеру субботы подушечки пальцев левой руки пришли в полную негодность: в них образовались глубокие горизонтальные вмятины от струн. И играть стало откровенно больно.

Саша знал, что в конце концов они загрубеют, и все снова будет в порядке, но не помнил правильной тактики для начинающего гитариста. Как лучше: переждать или долбить дальше.

Пришлось переждать, поскольку пришло письмо от Елены Павловны по поводу художника. И он сломал очередную печать с тремя оленьими рогами.

«Милый Саша! — писала Мадам Мишель. — Мне рекомендовали студента второго курса Санкт-Петербургской Академии художеств. Крамской Иван Николаевич. Ему 21 год, ученик профессора Маркова — художника, может быть, и не столь известного, но преподавателя отличного».

«Милый Саша! — писала Мадам Мишель. — Мне рекомендовали студента второго курса Санкт-Петербургской Академии художеств.

Крамской Иван Николаевич. Ему 21 год, ученик профессора Маркова — художника, может быть, и не столь известного, но преподавателя отличного».

Фамилия «Крамской», ну, кроме Третьяковской галереи, ассоциировалась у Саши с кондовым реализмом, передвижниками и жанровой живописью.

«Неизвестная», конечно, то, что надо. Шляпку снять, волосы распустить.

Но в памяти всплыла картина «Христос в пустыне», и Саша усомнился, что автор снизойдет до рисования рекламы.

«Елена Павловна, а он согласится?» — спросил Саша в ответном письме.

«Крамской — сын писаря, Саша, — писала Елена Павловна, — сначала учился на иконописца, потом ретушировал фотографии, так что думаю, что он не откажется заработать. Рисунки свои принесет с собой, посмотришь».