— Николай Васильевич, что случилось? — спросил Саша по дороге. — Папá чем-то недоволен?

— Государь сам с вами поговорит, Александр Александрович.

— Когда?

— Я зайду.

— Даже так? Никак разговор будет в кабинете?

— Скорее всего.

В общем-то, совсем нестрашный кабинет, только очень здоровый, можно на велосипеде гонять.

— Может, мне сложить руки за спиной? — поинтересовался Саша.

Зиновьев промолчал.

— Нет? — спросил Саша. — Или да? Извиняюсь, но гитара мешает.

Гитара собственно ехала у него на плече.

В его комнате Зиновьев сдал его с рук на руки Гогелю.

— Григорий Федорович, что случилось? — спросил Саша, когда Зиновьев ушел. — Николай Васильевич смотрит на меня так, словно я взорвал Зимний дворец.

Гогель грустно улыбнулся, взглянул сочувственно, вздохнул и сказал:

— Не знаю.

Саша посмотрел в его честные глаза и понял, что спрашивать бесполезно.

Первая мысль, которая пришла ему в голову, была о том, что папá рассказали про секретаршу. Но Саша ожидал решения вопроса в духе Мопассана или юного Толстого: с помощью сговорчивой горничной.

Вторая мысль кричала о том, что какой-нибудь чудак на известную букву купил их со Шварцем самый лучший в мире фонарик и запустил в непосредственной близости от порохового склада.

И эта вторая мысль больше подходила к окружающей обстановке.

Да, можно отговариваться отсутствием умысла. Но и преступную беспечность, и преступную самонадеянность, честно говоря, можно было впаять.