— Он очень похож на меня внешне. Точнее, на того, каким я был когда-то.

— Это так. Но вначале это сходство не было столь велико, хотя основа имелась: высокий рост, мускулистое тело… В общем, у него были все данные для того, чтобы сыграть твою роль. Надо было лишь изменить слишком крупный нос и округлить подбородок, который у тебя, как помнится, был тогда не таким острым, как сейчас, — я имею в виду то время, разумеется, когда ты был Дельтой. В Париже ты уже выглядел иначе, но разница была не так велика, иначе я бы тебя не узнал.

— Значит, он — коммандос, — спокойно произнес Джейсон. — Неудивительно. Но что еще известно о нем?

— Он — человек без имени, но не без зловещего прошлого, — ответил д’Анжу, вглядываясь в далекие горы.

— Без имени?..

— Какое ни назовет сегодня, завтра же отопрется, Так что настоящее имя мне неизвестно. Он хранит его в такой тайне, словно оно — его талисман и раскрытие этого секрета грозит ему неминуемой смертью. Конечно, в какой-то мере он прав, особенно в данных обстоятельствах. Если б я знал его имя, то мог подбросить его английским властям в Гонконге. Их компьютеры вычислили бы моего подопечного. Из Лондона прислали бы специалистов, и началась бы такая охота, которую мне самому никогда бы не организовать. Они ни за что не взяли бы его живым: он бы не дался, да и они не задавались бы подобной целью, и моя задача, пожелай я избавиться от этого типа, была бы решена.

— Почему англичане хотят его убрать?

— У Вашингтона давно были и «Мэй Лейс» и «Медуза». Лондон же создал куда позднее соответствующее воинское формирование. Командование им было поручено психопату-убийце, оставлявшему на своем пути сотни трупов, не разбирая при этом, кто прав, кто виноват. Он знал слишком много секретов, разглашение которых могло привести к взрыву негодования в странах Ближнего Востока и Африки. Интересы дела — превыше всего, сам понимаешь. Или, во всяком случае, должен понимать.

— Так это он был тем командиром? — изумился Борн.

— Да. Он не рядовой, Дельта. В двадцать два — капитан, в двадцать четыре — майор, хотя получить столь быстрое повышение при такой экономии, которая соблюдается в Уайтхолле, — вещь маловероятная. Не сомневаюсь, сейчас он был бы бригадным генералом, а то и генералом армии, не оставь его удача.

— Это он тебе сам рассказал?

— Совершенно верно. Я узнал об этом во время его периодических яростных запоев, когда жуткая правда словно сама перла из него, хотя имени своего он так никогда и не назвал. Запои случались с ним раза два в месяц и длились по нескольку дней кряду. Тогда он, захлебываясь в потоках пьяного раскаяния, полностью отключался от сегодняшней жизни. Однако перед очередным приступом алкогольного психоза этот субъект сохранял здравый рассудок и всегда просил меня связать его покрепче, запереть, спасти от самого себя… Он вновь лицезрел свои кровавые деяния, голос его становился хриплым, утробным, бесцветным. Когда же он совсем уже дурел от пьянки, то начинал описывать сцены пыток, надругательств над беззащитными людьми, допросов пленных. Несчастным ножами выкалывали глаза или же, надрезав запястья, заставляли их смотреть, как жизнь уходит из них вместе с кровью из вен… Насколько я смог воссоздать по крупицам картину, в конце семидесятых — начале восьмидесятых годов под его руководством было проведено множество диких и опаснейших операций против взбунтовавшихся фанатиков в довольно обширном районе — от Йемена до Восточной Африки, где мой «воспитанник» не скупился на кровавые бани. Как-то в припадке дурацкого хвастовства он рассказал, как у самого Иди Амина[96] перехватило дыхание при упоминании его имени. И уж если говорить об аминовской стратегии грубой силы, то английский коммандос вполне мог соревноваться с этим лидером в жестокости и даже дать тому много очков вперед. — Д’Анжу сделал паузу. Покачивая головой и подняв брови, он с галльской покладистостью смирялся с невероятным. — Он недочеловек — таким был и таким остался, — но при всем при том он еще и офицер со светлой головой и настоящий джентльмен, хотя это и выглядит абсолютным парадоксом, поскольку целиком и полностью противоречит нашим представлениям о цивилизованном человеке… Он смеялся над тем, что, хотя солдаты презирали его и называли зверем, ни один из них не посмел подать на него в установленном порядке жалобу.