Саймон только один раз упомянул мать в моем присутствии. После нашей первой встречи я задался вопросом, действительно ли он помнил ее. Было ясно, она не единственная, кого Артемис обрюхатил, так что если Лотти была размытым пятном в его памяти, не стоило удивляться. Но как-то он взглянул на мой телефон, когда выскочило уведомление о сообщении, и заметил заставку.

— Это твоя мама? — его взгляд направлен на фотографию Лотти и моих сестер на лужайке перед нашим домом; я кивнул, но слегка напрягся, не желая, чтобы он видел мою семью или очернял нашу жизнь. — Господи, время не щадит женщин. В двадцать пять ты ложишься в постель со знойной красоткой, а просыпаешься в пятьдесят со своей бабушкой.

Раскаленная добела ярость охватила мое тело, жар залил лицо. С излишней драматичностью я опрокинул маленький барный стул и вышел, хлопнув дверью. Саймон прислал мне ящик вина позже тем же вечером. Мой сосед по дому Бен принес его мне и спросил, кто купил мне пойло стоимостью пять тысяч фунтов. По крайней мере, это было хорошее вино, а не та муть, которую Саймон продавал под своим собственным лейблом. С вином или без вина, было слишком поздно. Я решил, что покончил с этим объявившимся отцом. Я собирался написать ему письмо, в котором объясню, что благодарен ему за помощь, но подчеркиваю — провел двадцать три года с замечательным отцом и не искал ему замену. Я почувствовал облегчение, когда излил все на бумагу. Его мир был удивительным, но мне хотелось вернуться в свой.

И все могло кончиться. Да, он бы вскипел, но что оставалось? Мое существование было бомбой замедленного действия в его жизни, и это не изменилось бы. Он никогда бы не рассказал обо мне своей жене или дочери. Я и не хотел. Лучше пожать друг другу руки и разойтись в разные стороны — я был уверен, в конце концов он это поймет.

Но в ту ночь родители Саймона погибли в автокатастрофе. Я узнал об этом, когда он позвонил мне, рыдая, на следующее утро. Письмо лежало у меня в сумке, готовое к отправке по дороге в офис. Вместо этого я отпросился с работы (сослался на чрезвычайную семейную ситуацию и почти не соврал) и направился в дом Саймона в Хэмпстеде. Он сказал, его жена и дочь были в Монако, и попросил приехать. Я не монстр и не мог оставить мужчину плакать в одиночестве. Поэтому сидел в его мрачном особняке, пока маленькая вьетнамка подавала нам чай со льдом и без конца предлагала печеньки. Хотя я умирал с голоду, к печенью не прикоснулся. Чай со льдом уступил бутылке виски, к которой Саймон все время тянулся, наполняя золотой стакан, стоявший на полу у его ног. Сам Саймон сидел, сгорбившись, на диване, обложенный огромными подушками с кисточками, которые норовили обнять его. Я устроился напротив него, сев на большой пуфик, жалея, что не нахожусь в любом другом месте.