В Калангуте она не стала заходить на автобусную станцию, решив добираться до Панджима автостопом, даже если для этого придется идти пешком или защищаться саперной лопаткой. Она надеялась, что у нее есть один или два дня до того, как обнаружат тела. Но еще не найдя дорогу на Панджим, она вспомнила о большом осколке стекла, который доктор вынул у нее из ступни. Показав ей, он положил осколок в пепельницу на маленьком столике возле гамака. Она подумала, что доктор его выбросит. Но что, если он узнает об осколках бутылки в «могиле хиппи» – так вскоре станут ее называть – и удивится тому, что осколок из ее ноги им вполне соответствует?

Поздно ночью Нэнси вернулась к отелю «Бардез». Дверь в фойе была заперта, а мальчик, спавший по ночам на тростниковой циновке в вестибюле, все еще разговаривал с собакой, которая от него не отходила. Именно поэтому собака не услышала, как Нэнси забралась по лозе на второй этаж – на балкон Даруваллы. Укол прокаина уже перестал оказывать обезболивающее действие, и рана ее пульсировала; но хоть закричи Нэнси от боли и опрокинь мебель, ей все равно не удалось бы разбудить доктора Даруваллу.

Обед доктора был уже здесь описан. Было бы излишним снабжать подобными же деталями ужин доктора; достаточно сказать, что он заменил рыбу на свиное виндалу, далее он отведал рагу из свинины под названием «сорпотел», которое включает печень свиньи, обильно приправленную фруктовым уксусом. Тем не менее в его тяжелом дыхании доминировал аромат вяленого утенка с финиками, а его храп отдавал резкими всплесками перегара от сухого красного вина, о котором он глубоко пожалеет утром. Ему придется приложиться к пиву. Джулия благодарила Бога, что доктор Дарувалла вызвался спать в гамаке на балконе, где только Аравийскому морю, а также ящерицам и насекомым, которых были легионы в ночное время, досаждали бы шумные ветры, испускаемые доктором. Джулия также желала отдохнуть от страстей, вызываемых мастерством мистера Джеймса Солтера. На данный момент личные домыслы относительно дилдо уехавшей хиппи остудили ее сексуальный пыл.

Что касается жизни насекомых и ящериц, которые лезли на противомоскитную сетку, охранявшую в гамаке ангелоподобного доктора, то казалось, что гекконы и москиты очарованы и музыкой доктора, и его испарениями. Доктор как раз принял ванну перед сном, и его пухлое бледно-коричневое тело было повсюду присыпано пудрой «Кутикура» – от шеи до пальцев ног и между ними. Его тщательно выбритые щеки и шея благоухали, освеженные мощным вяжущим лимонным лосьоном. Он даже сбрил усы, оставив лишь небольшой пук бороды на подбородке; его лицо было почти таким же гладким, как у ребенка. Доктор Дарувалла был настолько чист и от него пахло так замечательно, что Нэнси показалось – только противомоскитная сетка не позволяла гекконам и москитам слопать его.