В струях ветра красные пластиковые кисточки, привязанные к рулю, метались возле нее; казалось, они манят Нэнси к причалу парома, к судьбе, которую она выбрала себе в Бомбее.

Она встала на сторону зла; она обнаружила его ущербность. Она была грешницей в поисках невозможного спасения; она думала, что только надежный и неиспорченный полицейский может вернуть ей добропорядочную сущность. Она заметила нечто противоречивое в своих мыслях об инспекторе Пателе. Она считала, что он благонравен и честен, но также допускала, что могла бы соблазнить его; по ее логике получалось, что его благонравие и честность можно было бы перенести на нее. В иллюзии Нэнси не было ничего необычного, и такая иллюзия свойственна не только женщинам. Это старое убеждение: что несколько неправильных интимных связей можно исправить – даже начисто стереть из памяти – одной правильной связью. Кто осудит Нэнси за такое намерение?

Пока Нэнси ехала на мотоцикле к парому и к своей судьбе, доктора Даруваллу разбудила от сумасшедшего сна и несварения желудка тупая непроходящая боль в большом пальце правой ноги. Он освободился от противомоскитной сетки и свесил ноги из гамака, но стоило ему ступить на правую ногу, как его большой палец пронзило острой болью, – на секунду ему показалось, что продолжается сон, в котором он – тело святого Франциска. В приглушенно– палевом цвете рассвета – но не таком, как цвет кожи доктора Даруваллы, – Фаррух осмотрел свой палец на ноге. Кожа была целой, но на ней багровыми и лиловыми метками были четко обозначены следы укусов. Доктор Дарувалла вскрикнул.

– Джулия! – закричал доктор. – Меня укусил призрак!

Прибежала его жена.

– Что случилось, Liebchen? – спросила она его.

– Посмотри на мой большой палец! – воскликнул доктор.

– Это ты себя укусил? – с нескрываемой неприязнью спросила его Джулия.

– Это чудо! – воскликнул доктор Дарувалла. – Это был призрак той безумной женщины, которая укусила святого Франциска!

– Только не богохульствуй, – нахмурилась Джулия.

– Я верующий, а не богохульник! – воскликнул доктор. Он рискнул сделать шаг правой ногой, но боль в большом пальце была такой разящей, что он, взвизгнув, упал на колени.

– Тише, а то разбудишь детей, – всех разбудишь! – рассердилась Джулия.

– Боже Милостивый, – прошептал Фаррух, заползая обратно в свой гамак. – Я верую в Тебя, Боже. Только, пожалуйста, не мучь меня больше! – Он нырнул в гамак и крепко обнял себя. – А что, если они придут за моей рукой? – спросил он жену.

Он был неприятен Джулии.

– Я думаю, что ты съел что-то лишнее, – предположила она. – Или тебе приснился дилдо.