– А где вы будете проживать эти три месяца? – спросил таможенник Мартина Миллса, чей левый глаз уже начал уставать от всех подмигиваний.

– В Мазагаоне – в Святом Игнатии, – ответил иезуит.

– О, конечно! – сказал таможенник. – Я очень восхищаюсь вашей работой! – шепнул он и на прощание еще раз подмигнул удивленному иезуиту.

А новый миссионер подумал о том, что меньше всего ожидал встретить в этом месте истинного христианина.

Все эти подмигивания исказили представление бедного Мартина Миллса о «местном поведении» большинства бомбейцев, считающих подмигивание исключительно агрессивным знаком, намекающим на дурное. Итак, схоласт, пройдя таможню, вышел на ночной, пахнущий дерьмом воздух, в ожидании дружеского приветствия от одного из своих братьев-иезуитов.

Где они? – удивился новый миссионер. Задержались в пути? Снаружи аэропорта царил хаос, но дорожного движения почти не было. Было много такси, припаркованных на границе непроглядной тьмы, как будто аэропорт был вовсе не тем огромным, кишащим людьми помещением (первое впечатление Мартина Миллса), а всего лишь хрупким форпостом в безмерной пустыне, где гасли невидимые костры и где всю ночь без перерыва испражнялись невидимые поселенцы.

Затем владельцы такси как мухи слетелись к нему; они дергали его за одежду, они тянули к себе его чемодан, который, при всей его тяжести, Мартин Миллс им не уступил.

– Нет, спасибо, меня встречают, – сказал он.

Он осознал, что утратил свой какой-никакой хинди; да, на хинди он говорил очень плохо, но все-таки. Уставшему миссионеру представлялось, что у него началась паранойя, которая является обычным явлением для первого путешествия на Восток, поскольку он испытывал все больший страх от того, как владельцы такси смотрели на него. Одни смотрели с благоговейным трепетом; другие, казалось, хотели убить его. Все полагали, что перед ними Инспектор Дхар, и, хотя водители кружились возле него как мухи, для мух все они выглядели слишком опасными.

Спустя час Мартин Миллс все еще стоял там, отмахиваясь от новых мух; старые мухи роились неподалеку, по-прежнему наблюдая за ним, но больше не досаждая ему. Миссионер был настолько утомлен, что ему пришло на ум, будто таксисты из семейства гиен только и ждут, когда он перестанет подавать признаки жизни, чтобы скопом наброситься на него. На его губах трепетала молитва, но он был слишком измучен, чтобы произнести ее. Он подумал, что миссионеры, которые должны были встретить его самолет, слишком пожилые люди, ибо об их преклонном возрасте он был проинформирован. Он также знал об ожидающемся праздновании юбилея, – безусловно, надлежащая встреча 125-й годовщины служения Богу и человечеству была целесообразней встречи рейса с новым миссионером. Короче, Мартин Миллс практиковал самоуничижение до такой степени, что гордился собой.