Мартин взял чемодан в другую руку, не желая ставить его на асфальт не только потому, что таким знаком слабости он привлек бы к себе роящихся неподалеку таксистов, но и потому, что вес чемодана был желанной карой для его плоти. В специфике такой боли Мартин находил конкретный смысл и желанную цель. Боль была не такой утонченной и нескончаемой, как от железных вериг на ноге, если их правильно закрепить на бедре, и не такой неожиданной, как при ударе себя плеткой по голой спине, отчего перехватывало дыхание. Тем не менее он горячо приветствовал нынешнюю боль, поскольку и чемодан говорил о текущей задаче формирования Мартина, о его поисках Божьей воли и о силе его самоотречения. На старой коже чемодана по-латински значилось «Nostris», что подразумевало «наш» – то есть «наша жизнь» в Обществе Иисуса.

Сам чемодан вызывал в памяти два года, проведенные послушником Мартином в Святом Алоизии; в его комнате были только стол, стул с прямой спинкой, кровать и двухдюймовый деревянный генофлекторий – скамеечка для коленопреклонения. Как только его губы сложились, чтобы произнести слово «nostris», он вспомнил маленький колокол, извещавший о flagellatio[74]; он вспомнил тридцать дней своего первого обета молчания. Он черпал силы из этих двух лет: молись, брейся[75], работай, молчи, учись, молись. У него не было религиозных откровений – он лишь строго следовал правилам, требовавшим бессрочной бедности, целомудрия, послушания. Да – послушание тем, кто выше в церковной иерархии, но еще важнее – послушание общинной жизни. Такие правила давали ему чувство свободы. Тем не менее относительно своего послушания он не мог забыть, как его критиковал предыдущий вышестоящий церковник, говоря, что, дескать, Мартин Миллс скорее подходит для монашеского ордена, такого как картезианцы, где более строгие порядки. Иезуиты предназначены для того, чтобы выходить в мир; пусть не на наших условиях «мирского», но и не как монахи.

– Я не монах, – громко сказал Мартин Миллс. Ближайшие таксисты приняли это за зов и снова заклубились вокруг него. – Избегай мирского, – предостерег себя Мартин. Он снисходительно улыбнулся крутящимся возле него таксистам. Над его кроватью в Святом Алоизии висело наставление по-латыни; оно было косвенным намеком на то, что человек должен сам стелить свою кровать – еtiam si sacerdotes sint («даже если они священники» – лат.). Поэтому Мартин Миллс решил, что отправится в Бомбей самостоятельно.

Не тот таксист

Не тот таксист