Черные глаза мальчика перескакивали с объекта на объект по мере движения автомобиля. Доктор мог видеть лицо Мадху, отражающееся в зеркале заднего вида; она безмолвствовала – даже не глянула в зеркало при упоминании своего имени.

– Что касается цирка, то я считаю, что… – сказал доктор Дарувалла и намеренно сделал паузу.

На его слова тут же среагировал Ганеш, но не Мадху.

– У меня отличные руки – очень сильные. Я мог бы ездить верхом – ноги не нужны, если есть такие сильные руки, как у меня, – сказал Ганеш. – Я мог бы делать много трюков – висеть на хоботе слона, а может быть, ездить на льве.

– Но я-то полагаю, что они не дадут тебе никаких трюков, – сказал доктор Дарувалла. – Они дадут тебе грязную работу, всю тяжелую работу. Убирать слоновье дерьмо, например, а не висеть на хоботе.

– Я должен показать им, – сказал Ганеш. – Только что вы делаете со львами, чтобы они стояли на этих маленьких табуретках?

– Твоя работа будет в том, чтобы смывать львиные ссаки с этих табуреток, – сказал ему Фаррух.

– А что вы делаете с тиграми? – спросил Ганеш.

– То, что тебе придется делать, – это очищать тигриные клетки от их дерьма! – сказал доктор Дарувалла.

– Я должен показать им, – повторил мальчик. – Может быть, что-то с их хвостами – у тигров же длинные хвосты.

Карлик пошел на поворот по кругу, который был ненавистен доктору. Там было слишком много легко теряющих концентрацию водителей, глазеющих на море и на молящихся, которые толклись в береговых лужах после отлива вокруг гробницы Хаджи Али; круговой поворот был рядом с Тардео, где Лоуджи Даруваллу разнесло взрывом в клочья. Сейчас же, сделав половину кольцевого поворота, машины притормаживали, чтобы не задавить сумасшедшего калеку; безногий человек на самодельной инвалидной коляске с ручным приводом продвигался навстречу движению транспорта. Доктор мог проследить за блуждающим взглядом Ганеша; черные глаза мальчика либо не обращали внимания на сумасшедшего инвалида, либо избегали смотреть на него. Вероятно, маленький нищий все еще думал о тиграх.

Доктор Дарувалла не знал точно, чем кончится его сценарий; он имел лишь общее представление о том, что произойдет с его Пинки, с его Ганешем. Оказавшись на кольцевом повороте, он понял, что судьба реального Ганеша – вдобавок к судьбе Мадху – от него не зависит. Но Фаррух чувствовал себя ответственным за начало их истории не меньше, чем за свою, которую начал писать.