Доктор бросил последний взгляд на лица детей, когда отъезжало такси. В тот момент они выглядели испуганными. Чего они боялись? Нельзя сказать, что они боялись остаться с карликом; Вайнода они не боялись. Нет, на их лицах Фаррух увидел выражение большей тревоги: им казалось, что цирк, куда их должны были привезти, – это всего лишь мечта и что на самом деле они никогда не выберутся из Бомбея.

«Побег из Махараштры» – внезапно осенило его, это гораздо лучшее название для фильма, чем «Рулетка с лимузинами». Но может, и нет, подумал Фаррух.

– Я очень люблю библиофилов, – говорил Мартин Миллс, когда они поднимались по лестнице.

Впервые доктор Дарувалла осознал, насколько громко говорит схоласт; фанатик был слишком громок для библиотеки.

– Здесь более восьмисот тысяч томов, – прошептал Фаррух. – Включая десять тысяч манускриптов![95]

– Я рад, что мы сейчас одни, – сказал миссионер голосом, от которого задребезжало кованое железо крытой галереи[96].

– Тишше! – прошипел доктор.

Мраморные статуи хмуро глянули на них; восемьдесят или девяносто сотрудников библиотеки уже давно приняли нахмуренный вид статуй, и доктор Дарувалла уже предвидел, что фанатик с зычным голосом вскоре получит замечание от одного из обутых в тапочки ворчунов, пробирающихся сквозь затхлые закоулки Библиотеки Азиатского общества. Чтобы избежать конфронтации, доктор направил схоласта в читальный зал, где было пусто.

Потолочный вентилятор задевал струну, с помощью которой его включали и выключали, и лишь незначительное теньканье струны о крылья вентилятора нарушало покой спертого воздуха. Пыльные книги прогибали резные полки из тика; пронумерованные картонные коробки с манускриптами покоились в книжных шкафах; широкие мягкие кресла, обтянутые кожей, окружали овальный стол, усыпанный карандашами и стопками писчей бумаги. Только одно из этих кресел было на колесиках; оно было наклонено, поскольку из четырех колесиков одно отсутствовало: это колесико, как пресс-папье, прижимало стопку бумаги.

Американский фанатик, как бы движимый врожденным убеждением своих сограждан (которое не может не вызывать раздражения), что им все по плечу, тут же взялся починить сломанное кресло. В помещении было еще с полдюжины других кресел, в которых могли бы сидеть доктор и миссионер, и доктор Дарувалла подозревал, что кресло, утратившее одно колесико, вероятно, поддерживало свое никем не тревожимое нетрудоспособное состояние последние лет десять или двадцать; возможно, креслу был нанесен небольшой урон еще в день объявления независимости – более сорока лет назад! Но вот явился дурак, решивший починить его. Есть ли в городе хоть одно местечко, куда можно взять с собой этого идиота? – спросил себя Фаррух. Прежде чем доктор смог остановить ревнителя веры, Мартин Миллс с грохотом водрузил кресло на овальный стол.