– А я еще не спрашивал тебя о деньгах, – вдруг произнес Соломонов сурово прожигая подчиненного карими глазищами и, казалось, готовый применить другие средства допроса – гораздо грубее и связанные с физическими издевательствами. – Почему ты, мать твою, заговорил о деньгах, когда я спросил тебя о Пятипальцеве? Я задал тебе вопрос о состоянии Пятипальцева, а о чем ты заговорил? О чем? О том, что ты ничего не знаешь о деньгах, о которых я тебя и не спрашивал. Почему ты вспомнил о деньгах и какие деньги ты, мать твою, имеешь в виду?

– Я… я…

– Что? – стук колпачка по дверному полотну. – Не мямли.

– Ну я…

– Расслабся, мать твою, – разрешил Соломонов. – Ты заговорил о деньгах, потому, что о них заговорил я.

Юноша действительно расслабился на столько на сколько ему позволял вспоротый живот. Соломонов на несколько секунд отвернулся, приглядываясь к чему-то в далеке цеха, где ему показалось какое-то движение (на всякий случай в свободную от маркера руку он взял пистолет), сидящий по левую руку только что допрашиваемый им молодой человек перевел дух и вытер ледяную испарину, что в отличии от Константина Олеговича для Никиты Вайнштейна не осталось незамеченым. Он сидел к юноше слишком близко, что бы все видеть и понимать, что молодой человек лжет своему начальнику. Лжет если не во всем, то во многом. Вероятнее всего и Соломонов это понимал, или во всяком случае – интуитивно это чувствовал, но еще не решил с какой стороны к нему подкапаться. Сегодня в цеху произошло слишком много событий, завершившихся многочисленными трупами м Константин Олегович, наверное, просто-напросто растерялся.

– Ладно… – проговорил он, не обращаясь ни к кому конкретно. Звук в далеке ему померещился, и он вернул пистолет обратно на дверное полотно по правую ляжку от себя. – Значит, что мы имеем… Шепетельникова нет, хотя он должен быть. Кто-нибудь из вас видел Шепетельникова? Коломенского нет, хотя он тоже должен быть. Есть Коля Авдотьев, – Соломонов посмотрел на вонючего старичка, – но он всегда в цеху. С ним все понятно. Теперь о тех, мать их, кого в цеху быть не должно. Это я. Но меня мы обсудили. Это Нилепин Лев…

– Можно просто Лева, – попросил молодой человек.

– И есть еще один человек, нахождение которого в моем цеху вызывает большую загадку, как и его личность.

Соломонов смотрел прямо в глаза зажатому с обеих сторон Никите Вайнштейну и он невольно сжался в комок. «Ну вот настала и моя очередь», – подумал он и сглотнул комок в горле.

– Что ты молчишь, приятель? – с ядовитой мягкостью спросил Константин Олегович, глядя на Вайнштейна через лежащую между ними мертвую мастерицу заготовительного участку Любу Кротову. Полное имя и должность несчастной Никита узнал из разговоров присутствующих, до того времени он не знал о женщине ничего. – Ну? Понимаешь-ли, дружок, если ты и дальше будешь играть в молчанку, то тем самым спровоцируешь у меня обострение и без того повышенного подозрения в твоей причастности к, мать ее, всей этой кровавой фигне в цеху, превратившей фабрику в одно большое поле боя с горой трупов.