– Константин Олегович, – вмешался раненый Нилепин, – но он был связанный вместе с Любой.

– Это вызывает еще больше вопросов, – согласился Соломонов. – Как и его молчание.

Мысленно собравшись с духом, Никита возобновил игру в глухонемого дурачка и на все вопросы отвечал поиманием плеч и наибессмысленнейшей улыбкой, на какую были способны его лицевые мышцы. Соломонов был сильно разозлен и выходил из себя, переходя на крик и ругань, но ни смог вытянуть из Вайнштайна ни единого звука. Теперь уже и Нилепин и даже старик Авдотьев смотрели на Никиту Вайнштейна как на врага народа. Особенно Авдотьев, пока еще продолжавший держать при себе тайну личности Никиты. А незадачливый Никита готов был провалиться сквозь землю, исчезнуть, даже внезапно умереть, он всерьез размышлял над симуляцией сердечного или эпилептичного приступа, чтобы дядьки от него отстали. Отказавшись от этих замыслов, он все-таки решился и достал из внутреннего кармана куртки стопочку листиков и шариковую ручку. Помимо вымышленного имени и фамилии он написал, что инвалид по слуху и не может говорить. Соломонов вытаращился на эту бумажку как на счет по оплате всех долгов ОАО «Двери Люксэлит».

– Скажи тогда, мать твою, – рычал он, скаля крепкие зубищи, – какого дьявола ты приперся в мой цех? Какого дьявола, ты, мать твою, ошиваешься в моем цеху и именно сегодня? Именно сейчас! Ни вчера! Ни завтра! Почему именно сегодня? Как тебя пропустил, мать его, охранник и почему он мне не позвонил?

Никита пожал плечами и улыбнулся. Он съежился в комок, а от взгляда молчащего старика Авдотьева почти обкакался. Но молчал.

– Константин Олегович, – подстказал Нилепин, – он ни черта не слышит. Ему надо написать.

– Написать? – взревел Соломонов. – Написать?!! Я что напоминаю писателя? Разве я когда-нибудь давал повод думать обо мне как о человеке, всем видам общения предпочитающим переписку? Ты скажи, Нилепин, я давал повод так обо мне думать?

– Нет, не давали.

– А какому виду общения я придерживаюсь? – не унимался Константин Олегович.

– Вербальному, – ответил Нилепин.

– В яблочко! А ты сообразительный, Нилепин! Так почему я должен писать какие-то записки только лишь поверив в то, что какой-то придурок, мать его, боиться раскрыть рот?

– Вообще-то, он реально похож на придурка. Даже весьма сильно. – Сказал Нилепин, потратив минуту на рассматривания сидящего рядом Вайнштейна. – У нас в подъезде жил такой-же инвалид. Тоже ничего не понимал и ни мог ни одного слова нормально выговорить.

– Ну да, – опять согласился Соломонов, – на кретина он действительно похож. Адекватный человек такие очки не надел бы… Слушай, ты, придурок, я ничего тебе писать не стану, читай по губам – зачем ты сюда пришел? Понимаешь? Зачем ты сюда пришел?