– Кто это спросил? – замогильным голосом произнес Соломонов, вытаращившись на троицу обезумевшим взглядом. – Кто из вас троих, мать вашу, это спросил?

– Я, – ответил Нилепин.

– А мы что, в каком-то тупорылом американском блокбастере, мать его? Что за вопросы? А ты хотел бы мне чем-то помочь, если бы я пожаловался на то, что у меня, например, давление скакнуло? Лучше скажи, о чем я говорил?

– Когда, Константин Олегович?

– Только что.

– Об американском блокбастере, – подсказал юноша.

– Остолоп! До этого! О чем я говорил, мать твою, до того как стал говорить об американском блокбастере?

«Да он же неадекватен! – затрясся Вайнштейн. – Наркоман под кайфом и с заряженным стволом!»

Молодой человек по правую руку от Никиты подсказал своему шефу, что последнее, что тот делал до того, как заговорил от американских блокбастерах, это прочитал записку, написанную глухонемым дураком в сломаных очках. Никита поморщился. Его опять называют дураком и звучит это настолько обыденно, что Вайнштейн терял уверенность в том, что это не так. Похоже народ уже так уверовался в умственной отсталости незнакомца, что мало что могло бы переубедить их, даже если Никита раскроет рот и продекламирует различие между республиканским строем правления и демократическим. Это было на руку Никите, но, черт побери, это сильно действовало на нервы и было чрезвычайно обидно. Было бы оружие не у Соломонова, а у Вайнштейна, он бы заорал на каждого из собравшихся, называя их не просто дураками, а клиническими идиотами. Но, увы, пистолет был не у него и ему ни оставалось ничего иного, как тряститсь от страха за свою жизнь и до посинения смыкать губы.

Масла в огонь его страха за собственную жизнь подливала мертвая девушка, лежащая на спине прямо перед ними. Ее кровь медленно растекалась на лаке дверного полотна на котором она покоилась и тягуче капала на пол, образовывая густую лужицу.

Тем временем Константин Олегович еще раз перечитал записку, в которой Никита объяснил, что пришел устраиваться на работу и что у него направление из городского центра занятости. Соломонов поднял на него тяжелый взгляд. Ой как не понравился Никите этот взгляд.

«Он не поверил, – как гром прогремело в голове Вайнштейна. – Ни поверил ни единому слову. Конечно не поверил. На предприятии настоящая мясорубка, трупы устилают пол как снег на улице, пропали какие-то большие деньги, который Соломонов то ли потерял, то ли у него их украли и в цеху находяться люди, которых не должно было быть и тут еще один – я! Явился! Соломонов проверит меня. И что он может со мной сделать? Однозначно он не станет сдавать меня полиции и требовать с «Орфея» через суд возмещения ущерба. Тогда что? Вероятнее всего он изобъет меня, вишибет из меня весь дух. Он может, Нильсен предупреждал меня, что Соломонов – парень без тормозов, особенно когда нюхнет свою наркотическую фигню. Почему он так не меня смотрит? Как Ленин на буржуазию, как солдат на вошь!»