Иногда, думая об этом, как сейчас, он чувствовал себя виноватым.

Он с усилием отогнал эти мысли и постарался вернуть довольство и покой, но теперь он ощущал запах сидящей рядом женщины. Воды, чтобы мыться, со времени выезда из Свакопмунде не хватало, и запах был сильный.

От Анны пахло землей, потом и чем-то тайным, женским, и Гарри придвинулся чуть ближе, наслаждаясь этими запахами. Те немногие женщины, которых он знал, душились одеколоном и розовой водой, источали искусственные, скучные ароматы, но эта пахла как животное, теплое, сильное и здоровое.

Гарри зачарованно наблюдал, а она, продолжая говорить своим низким голосом, подняла руку, чтобы откинуть с виска несколько прядей. Под мышкой у нее торчал темный курчавый кустик, до сих пор влажный от дневной жары. Гарри вдруг затрясло от внезапного дикого желания, сокрушительным ударом поразившего его. Оно росло, как крепкое негнущееся деревце, вызвав боль, о которой он давно забыл мечтать. Плоть, привыкшая к вечному одиночеству, неожиданно набухла и напряглась, возбужденная разрядами, идущими из самых глубин существа.

Он смотрел, не в состоянии пошевелиться или заговорить. Когда он не ответил на один из ее вопросов, Анна взглянула на него и в свете костра увидела его лицо. Мягко, почти нежно она коснулась его щеки.

— Думаю, минхеер, мне пора спать. Желаю вам крепкого сна и приятных сновидений.

Она встала и тяжело пошла за брезент, которым было огорожено ее спальное место.

Гарри лежал на своем одеяле, сжав руки в кулаки, прислушиваясь к шуршанию одежды за брезентовой ширмой, и его тело болело так, словно его жестоко избили. Из-за ширмы вдруг раздался странный рокот, который его напугал. Мгновение он не мог определить, что это. А потом сообразил: Анна храпит. Это был самый желанный звук из всех, какие ему доводилось слышать, ибо невозможно испытывать страх перед женщиной, которая храпит. Захотелось кричать о своей радости на весь свет.

— Я влюблен, — выдохнул он. — Впервые за тридцать лет я влюблен!

Однако на рассвете вся накопленная за ночь храбрость исчезла, осталась только любовь. Глаза заспанной Анны опухли и покраснели, волосы, кое-где с седыми прядями, были запорошены песком, нанесенным за ночь ветром, но Гарри смотрел на нее с восхищением, пока она резко не приказала:

— Ешьте живее, мы должны выступить с первым светом. Я чувствую, что сегодня будет хороший день. Ешьте, минхеер.

«Что за женщина! — восхищенно сказал себе Гарри. — Если бы я был способен на такую преданность, такую верность!»

Сначала предчувствие Анны оправдывалось, потому что скальных преград на пути больше не было, прямо от пляжа расстилалась открытая равнина с твердой почвой, поросшая жесткими жухлыми кустиками буша высотой по колено. Можно было ехать, как по шоссе, лишь изредка поворачивая, чтобы увидеть берег и заметить выброшенные морем обломки или следы, оставленные на мокром песке потерпевшими кораблекрушение.