Зуга неохотно оставил Робин на вершине перевала и спустился в лагерь. Второй бивень уже извлекли и привязали веревками из коры к шестам из свежеспиленного дерева мсаса. Носильщики, забыв про работу, устроили настоящий пир, не устояв перед соблазном отведать свежего мяса и главного африканского деликатеса, слоновьего жира.

В животе убитого слона вырубили огромную дыру и вытащили внутренности. Огромные упругие трубы красновато-желтых кишок блестели на солнце, раздуваясь от газов, как воздушные шары. Полдюжины туземцев разделись донага и заползли внутрь туши, погрузившись по пояс в застывающую кровь и перемазавшись с головы до пят. На жутких окровавленных физиономиях сверкали лишь глаза да оскаленные в улыбке зубы, а руки крепко сжимали куски печени, жира и селезенки. Мясо и жир рубили на части ассегаями и бросали на тлеющие угли, а потом выхватывали почерневшее полусырое лакомство и жадно заглатывали, выражая всем своим видом неземное блаженство.

Пока они не насытятся, ничто не заставит их сдвинуться с места, понял Зуга. Он приказал Яну Черуту, который уже наелся до отвала, отправляться в путь, как только люди закончат трапезу и упакуют остатки, а сам взял «шарпс» и вернулся на перевал.

Робин там не оказалось. Зуга полчаса звал ее, не получая ответа, и уже начал всерьез беспокоиться, как вдруг голос сестры послышался сверху. Она стояла на узком карнизе в ста футах над головой и махала рукой.

Зуга быстро вскарабкался по скале и хотел было попенять ей, но осекся, увидев выражение глаз Робин. В золотом сиянии солнца лицо ее казалось болезненно-серым, в глазах стояли слезы.

– Что случилось, сестренка? – встревоженно спросил Зуга, но она лишь сглотнула и поманила за собой.

Узкий горизонтальный карниз уходил вглубь под скалу, образуя длинную пещеру с низким сводом. В пещере когда-то жили люди: каменный потолок почернел от копоти бесчисленных костров, на которых готовили пищу, а заднюю стену покрывали примитивные, почти детские, рисунки желтокожих бушменов, которые, должно быть, столетиями разбивали здесь лагерь в своих бесконечных странствиях.

Рисункам недоставало перспективы и точности линий, но суть изображаемого была передана идеально: грациозный изгиб жирафьей шеи, мощные плечи капского буйвола, его печально опущенные рога и вздернутый нос. Люди изображались в виде хрупких фигурок-палочек. С натянутыми луками в руках они плясали и подпрыгивали вокруг загнанной дичи, и у каждого вопреки всем пропорциям торчал огромный пенис. «Даже в пылу охоты, – подумал Зуга, – таков уж наш заносчивый мужской род».