Зуга приблизился к костру. Женщина устремила на пришельца бездонные темные глаза и грациозно повела тонкими длинными пальцами. Зуга покорно опустился на корточки напротив.

Женщина подняла стоявший рядом калебас и плеснула немного молока в глиняную чашу, потом отставила сосуд из выдолбленной тыквы в сторону. Зуга ожидал, что она предложит чашу ему, но женщина не шевельнулась, продолжая смотреть на него загадочным взглядом.

– Я пришел с севера, – нарушил молчание Зуга. – Люди зовут меня Бакела.

– Твой отец убил ту, что была до меня, – произнесла женщина.

Точеные губы едва шевелились, но сила и глубина голоса свидетельствовали о навыках опытного чревовещателя. Казалось, умолкшие звуки еще долго висели в воздухе, и майор понял, кто говорил с ним голосами ребенка и девушки, воина и дикого зверя.

– Он был болен, – ответил Зуга.

Он не стал спрашивать, откуда жрице известно, чей он сын, однако понял, что Умлимо – наследственная должность. Титул верховной жрицы передается от матери к дочери из поколения в поколение, и эта великолепная женщина – нынешняя его носительница.

– Болезнь в крови лишила отца рассудка. Он не ведал, что творит, – объяснил Зуга.

– Так говорило пророчество.

Звуки голоса жрицы отразились от стен пещеры и угасли; на долгие минуты наступила тишина. Женщина не шелохнулась.

– Вот это… – наконец произнес майор, указывая на покрытые пылью останки, – кто они, что с ними случилось?

– Народ розви, – ответила женщина, – они умерли от огня и дыма.

– Кто принес огонь?

– Черный бык с юга – ангони.

Зуга молчал, представляя себе страшные картины – толпы людей бегут как дичь перед загонщиками, пробираясь в убежище, в святое место; женщины прижимают к груди младенцев, оглядываясь туда, где колышутся кисточки на кожаных щитах воинов-амадода и высокие перья их головных уборов; беглецы лежат в темноте и прислушиваются к стуку топоров и крикам осаждающих, которые рубят деревья и сваливают их у входа в пещеру. Потом треск пламени, удушливые клубы дыма, вопли умирающих, а снаружи, по ту сторону деревянной баррикады, превратившейся в стену огня и дыма, – крики и смех вражеских воинов.

– Пророчество говорило и об этом, – произнесла Умлимо и снова замолчала.

В тишине раздался еле слышный шелест, словно сухой лист прошуршал по черепице крыши. Зуга обернулся.

Из темной глубины пещеры вытекало что-то черное, похожее на ручеек крови. Медленно приближаясь, оно отражало свет костра множеством мелких искорок. У Зуги мурашки побежали по коже. Раздувая ноздри, он глубоко вдохнул тот же сладковатый мышиный запах, который ощущал и раньше, но только сейчас узнал.