– Никому при дворе нет никакого дела до этих детей. Никому в целом мире нет до них никакого дела. Если бы кого-то интересовала их судьба, нашего приюта просто не было бы.

– Но ведь некий монах-доминиканец заинтересовался судьбой одного ребенка.

Женщина по ту сторону двери замолчала на некоторое время.

– Вы здесь по его просьбе? – спросила она наконец.

– Это печать верховного судьи Лобковича, а вовсе не Доминика из Калароги.

Молчание длилось так долго, что его можно было счесть знаком как облегчения, так и неодобрения. Не будь этих суровых птичьих глаз, наблюдавших за ним, можно было бы решить, что по ту сторону двери вообще никого нет. Андрей постарался не считать удары своего сердца.

– Я пришел сюда, чтобы забрать ребенка Иоланты Мельники и отдать его матери. Я гарантирую, что ребенок будет воспитываться в истинной католической вере, окруженный любовью и заботой, и…

– Имя, – приказал голос.

– Что?

– Тебе известно имя этого ребенка?

– Его зовут Вацлав.

Снова воцарилось молчание; оно было таким долгим, что сердце Андрея замедлило свой стук, а ноги задрожали.

– Нет, – наконец заявил голос. – Нет. Мы дали ему имя Двенадцатое Ноября.

Андрей растерянно заморгал.

– Его настоящее имя не было нам известно. Никто его нам не сообщал. Я узнала его только от отца Ксавье.

– Да, – с трудом произнес Андрей. У него неожиданно заболело горло. – Как бы там ни было, я ей этого не скажу. Все это теперь в прошлом.

Матушка настоятельница фыркнула. Но это прозвучало не презрительно, а разочарованно.

– Ничего-то ты не знаешь, – вздохнула она.

– Я знаю, что мы с Иолантой…

– Он умер.