– …любим друг друга, и я больше не позволю, чтобы кто-то…

– Он умер. Ребенок умер.

– …шантажировал ее тем, что не отдаст ей ребенка, и ради его здоровья она… – Голос Андрея замер. – Что вы сказали?

– Он умер, – прошептала настоятельница. – Вацлав. Двенадцатое Ноября. Как бы ты его ни называл. Он был уже мертв, когда здесь появился доминиканец.

Андрей ничего ей не ответил. У него не было сил даже на то, чтобы думать. Казалось, сердце остановилось. Его охватил озноб, но температура тут была ни при чем.

– Я не понимаю… – запинаясь, пробормотал он.

– Он был маленьким и слабым. Этот приют основали, чтобы дети падших женщин не умирали в сточных канавах. Вместо этого они умирают у нас на руках, – объяснила настоятельница. – Поэтому у тех, кто приносит их, совесть чиста, да хранит их Господь.

– Этого не может быть.

– Он что, ничего не сказал ей?

Андрей заплакал. У него было такое чувство, будто ему только что сообщили о смерти его собственного ребенка.

Настоятельница снова фыркнула.

– Он ей ничего не сказал. Он позволил ей все еще надеяться, хотя давным-давно знал правду. Да смилуется Господь над ее душой. И над твоей душой, сын мой.

Андрей обхватил себя руками и зарыдал. Он оплакивал жизнь младенца, который уже никогда не расцветет, потому что ему не дали такой возможности, и сердце Иоланты, которое непременно разобьется от такой новости. Он оплакивал любовь, которую она дарила мертвому ребенку, сама того не зная, и весь тот страх и унижение, которые она с готовностью перенесла ради своего ребенка. Возможно, он плакал еще и потому, что впервые в жизни использовал дремавший в нем талант отца, наследие авантюриста харизматической личности, мошенника и фальсификатора, и это было совершенно зря, потому что ни к чему не привело.

Его пальцы смяли пергамент подделанного им документа. И тут он неожиданно замер, как в полусне, положил листок себе на колено и аккуратно разгладил его. Печать верховного судьи сломалась, но все еще держалась. Он перечитал им же написанный текст. Затем поднял глаза и посмотрел в окошко. Настоятельница уже собиралась закрыть его.

– Подождите, – едва слышно прошептал он. – Подождите.

2

2

Бука снова стоял на коленях, погруженный в молитву, когда Павел присоединился к нему; только, на этот раз он стоял не перед общей могилой, а в боковом приделе церкви Святого Николая и не пел, а молчал, стиснув зубы. Павел решил не задумываться над вопросом, имело ли значение, что церковь, в которой они искали прибежища, чтобы убить остаток дня, была посвящена святому Николаю, защитнику детей, или что она когда-то была построена немецкими торговцами. Если бы святой воспринимал свою задачу всерьез, он бы сделал так, чтобы Павел и Бука потерпели сегодня неудачу.