Тем не менее за десятилетия кризиса неравенство, бесспорно, углубилось и в странах с “развитой рыночной экономикой”, в частности из‐за прекращения автоматического роста доходов, к которому работающее население успело привыкнуть в “золотую эпоху”. Самые бедные стали еще беднее, а богатые – еще богаче; увеличился и спектр распределения доходов между всеми остальными. С 1967 по 1990 год число чернокожих американцев, зарабатывающих менее 5000 и более 50 000 долларов в год соответственно, выросло за счет уменьшения промежуточной группы (New York Times, 25.9.92). Поскольку богатые капиталистические страны были теперь богаче, чем когда‐либо прежде, а граждане этих стран в целом чувствовали себя более защищенными системами щедрых социальных дотаций и социального страхования “золотой эпохи” (об этом см. выше), общественное недовольство оказалось не столь значительным, как можно было ожидать. Но правительственные финансы “съедались” огромными социальными выплатами, растущими быстрее, чем государственные доходы, поскольку экономика развивалась медленнее, чем до 1973 года. Несмотря на значительные усилия, практически ни одно правительство в богатых, в основном демократических и, конечно же, не самых враждебных к государственной системе социальной поддержки странах не сумело значительно сократить расходы в этой области или хотя бы научиться их контролировать[144].

В 1970‐е годы такое нельзя было даже представить. К началу 1990‐х неуверенность и недовольство стали охватывать даже самые богатые страны. Мы увидим далее, что это весьма способствовало надлому традиционных политических структур этих государств. В 1990–1993 годах уже мало кто отрицал, что даже развитые капиталистические страны переживают депрессию. Никто не знал, что делать в подобной ситуации; предпочитали надеяться, что дела пойдут на лад сами собой. Но самый главный урок “десятилетий кризиса” заключался не в том, что капиталистическая система перестала быть столь же эффективной, как в “золотую эпоху”, а в том, что ее функционирование вышло из‐под контроля. Было непонятно, что делать с непредсказуемостью мировой экономики, поскольку инструменты для этого просто отсутствовали. Наиболее действенный и широко применяемый в “золотую эпоху” механизм управления экономикой – государственное вмешательство на национальном или международном уровне – больше не работал. В “десятилетия кризиса” национальное государство утратило свое экономическое влияние.

Это стало очевидно далеко не сразу, поскольку, как это часто бывает, большинство политиков, экономистов и бизнесменов отказывалось признать необратимый характер сдвигов в мировой экономике. Деятельность большинства правительств, как и политическая жизнь в большинстве государств в 1970‐е, предполагала, что экономический спад является временным. Еще год или два – и прежнее процветание и экономический рост вернутся. А потому не стоит менять экономическую политику, столь хорошо зарекомендовавшую себя на протяжении целого поколения. История 1970‐х, взятая в целом, представляет собой хронику того, как правительства пытались выиграть время, обращаясь к старым кейнсианским рецептам. (А в отношении стран третьего мира и социалистических государств это еще и хроника больших долгов, взятых, как им тогда казалось, ненадолго.) Так получилось, что в большинстве промышленно развитых стран в 1970‐е годы социал-демократические правительства либо оставались у власти, либо же возвращались к ней после неудачных консервативных интерлюдий (как, например, в Великобритании в 1974 году и в США в 1976‐м). Они не собирались отказываться от экономической политики “золотой эпохи”.