– Я же сказала: рассердишься.

– Ребенка? – Мысли Шарпа завертелись, как снег над горящей крышей.

– Твоего ребенка. Нашу дочь. – Слезы навернулись ей на глаза, она уткнулась лицом ему в плечо. – Она больна, Ричард, так больна, что ее нельзя увезти. Она может умереть.

– Наша дочь? Моя? – Шарп почувствовал, как в нем пробуждается радость.

– Да.

– Как ты ее назвала?

Тереза подняла блестящие от слез глаза:

– Антония. Так звали мою мать. Если бы родился мальчик, я бы назвала его Рикардо.

– Антония, – повторил Шарп. – Мне нравится.

– Правда?

– Да.

– И ты не сердишься?

– На что?

Тереза пожала плечами:

– Солдатам не нужны дети.

Он прижал ее к себе и вспомнил их первый поцелуй, случившийся недалеко отсюда, под проливным дождем, когда французские уланы прочесывали лощину. Они так недолго были вместе! И расстались в тени от дымов Алмейды.

– Сколько ей?

– Чуть больше семи месяцев. Совсем маленькая.

Да уж конечно. Крохотная, слабая, больная и в Бадахосе, среди французов, запертая в темных стенах над водами Гвадианы. Его дочь.

Тереза покачала головой: