Шарп и Тереза спали в гостинице, в штабе батальона. В эти дни Шарп был счастлив, возможно – в последний раз до того, как они свидятся, если, конечно, свидятся, за высокими темными крепостными стенами. Тереза поедет в Бадахос, к больному ребенку – ей надо успеть, пока не подошла британская армия и ворота не затворились.

– Почему Бадахос? – в который раз спрашивал Шарп, лежа в мансарде дождливым вечером.

– У меня здесь родня. Я не хотела рожать дома.

Понятно. Их дочь – незаконнорожденная, отмеченная печатью позора.

– Но ведь они знают?

Тереза пожала плечами:

– Знать-то знают, но не видят, а потому делают вид, будто не знают. Мой дядя – человек богатый и бездетный, и за ней хорошо присматривают.

Тереза не знала, чем больна Антония, но девочка не росла, не усваивала пищу, и сестры в монастыре сказали, что она умрет.

Тереза тряхнула головой:

– Она не умрет. – Это было произнесено с мрачной уверенностью: ее ребенок так просто не сдастся.

– А волосы у нее черные? – Любые крохи сведений завораживали Шарпа.

– Ты же знаешь, я тебе сто раз говорила. Длинные, черные. Она с такими родилась, потом эти выпали, а сейчас растут новые. И носик у нее маленький. Не как у меня и не кривой, как у тебя.

– Может, она не моя.

Тереза со смехом двинула Шарпа кулаком:

– Твоя. Она вопит, как ты.

Тереза состроила гримасу, передразнивая Шарпа, и завопила так, что он не выдержал и повалил ее на кровать. Они лежали молча, ливень хлестал в окно, и Шарп гадал, что ждет впереди, на грязной каменистой дороге.

– Может, нам пожениться?

Тереза не ответила. Она лежала рядом, слушала дождь, голоса внизу, потом цокот копыт у конюшни.

– Кто-то приехал.

Шарп промолчал.