– Не трудитесь, сержант.

Он положил винтовку и взял соседнюю. Так и брал одну за другой, направляя каждую на жирное брюхо Хейксвилла. Он взводил курок, давил на спуск, и всякий раз лицо Хейксвилла дергалось. Шарп не спускал глаз с этой перекошенной физиономии, даже когда нагибался за очередной винтовкой. Видел судорогу и облегчение всякий раз, как искра гасла на пустой полке.

Униженные Хейксвиллом стрелки улыбались, видя страх сержанта, хотя по-прежнему его боялись: это человек, которого нельзя убить. И Шарп понял, что должен развеять этот страх. Он убрал последний штуцер в ящик и так же аккуратно поднял первый. Хейксвилл завороженно следил, как Шарп отводит курок назад, до щелчка шептала. Сержант облизнул губы, дернулся, перевел взгляд на лицо Шарпа, потом вновь на дуло, которое смотрело ему в живот.

Шарп неторопливо пошел на Хейксвилла:

– Тебя нельзя убить, так?

Хейксвилл кивнул, попробовал выдавить улыбку, но дуло все надвигалось. Шарп шел медленно.

– Тебя вешали, а ты остался жив, так?

Хейксвилл снова кивнул, его рот вытянулся в щель. Шарп хромал из-за пулевого ранения в бедро.

– Собираешься жить вечно, сержант?

Кто-то из стрелков прыснул, Хейксвилл повел глазами – узнать кто, но Шарп поднял винтовку, и взгляд Хейксвилла вернулся к дулу.

– Собираешься жить вечно?

– Не знаю, сэр.

– Не «лейтенант, сэр»? Язык проглотил, а, Хейксвилл?

– Нет, сэр.

Шарп улыбнулся. Он стоял совсем близко к сержанту, едва не уперев ствол Хейксвиллу снизу в подбородок.

– Думаю, сержант, ты умрешь. Сказать почему?

Детские голубые глаза зыркнули направо, налево, словно в поисках помощи. Хейксвилл ждал нападения ночью, в сумерках, но не средь бела дня перед сотнями свидетелей. Однако никто посторонний не обращал внимания! Ствол коснулся потной кожи.

– Сэр!

– Смотри на меня, сержант, я открою тебе секрет.

Взгляды встретились. Шарп заговорил отчетливо, чтобы слышали стрелки: