Веллингтон вынул собственную карту, развернул, придавил углы чернильницами.

– Доброе утро, джентльмены. Расход боеприпасов?

Артиллерийский полковник придвинул к себе бумаги:

– Вчера, милорд, тысяча сто четырнадцать двадцатичетырехфунтовых и шестьсот три восемнадцатифунтовых, – ровной скороговоркой доложил он. – Одна пушка взорвалась, сэр.

– Взорвалась?

Полковник перевернул лист бумаги:

– Двадцатичетырехфунтовка в третьей батарее, милорд. Переложили пороха. Трое убитых, шесть раненых.

Веллингтон засопел. Хоган всегда дивился, как генерал подавляет своим присутствием. Может быть, дело в проницательных голубых глазах, а может, в неподвижном лице и крупном, с горбинкой носе. Большинство офицеров в комнате были старше Веллингтона, и все же они, за исключением разве что Флетчера, благоговели перед ним.

Командующий, скрипя карандашом, записал цифры на листе бумаги. Вновь взглянул на артиллериста:

– Порох?

– Хватает, сэр. Вчера подвезли восемьдесят бочек. Можем стрелять еще месяц.

– Если месяца хватит. Извините, милорд. – Флетчер наносил на свою карту значки.

Улыбка тронула уголки генеральских губ.

– Полковник?

– Милорд? – с притворным удивлением отозвался Флетчер.

Он поднял глаза от карты, но карандаша не оторвал, словно его отвлекли.

– Я вижу, вы не приготовились к сегодняшнему совету. – Веллингтон легонько кивнул шотландцу и повернулся к Хогану. – Майор? Есть донесения?

Хоган пролистнул блокнот на две странички назад:

– Два дезертира, милорд, оба немцы, оба из Гессен-Дармштадтского полка. Они подтверждают, что гарнизон цитадели состоит из немцев. – Хоган поднял брови. – Говорят, боевой дух высок.

– Тогда почему дезертировали?