* * *

В Кракове очень хорошо знали, что делалось в Неполомицах, почти каждый день кто-нибудь туда ехал или оттуда прибывал, но до принцессы Анны доходили только те новости, которые заботливый о ней двор допускал.

Никто из тех, что, как Соликовский или епископ хелмский, ясней видели положение, не смел разочаровывать Анну и приносить ей вести, которые бы её опечалили.

Все видели, что этот брак, которым ещё заблуждались, если бы даже был возможен, был бы очень несчастливым.

Узнавали всё больше этого герцога Анжуйского, который издалека казался рыцарским панычем, а вблизи был испорченным мальчиком, который шутил над всем, а сам нуждался только в забавах и развлечениях. Этими тут трудно было его обеспечить.

Французы убывали, когда пребывание в Польше представлялось для них всё более трудным, забывая о пане, убегали, когда только могли; с поляками ни поговорить, ни понять, ни к их обычаям привыкнуть не мог Генрих.

Тенчинский, ближайший к королю, самый милый ему, может, был слишком благородным, слишком достойным юношей, чтобы мог с ним быть на стопе полного доверия.

С ослеплением и какой-то почти детской простотой подкоморий короля представлял его себе и делал совершенно иным и лучше, чем был в действительности.

Сколько бы раз король с чем-нибудь непутёвым невольно не выдавал себя, Тенчинский не принимал этого всерьёз, а, делаясь серьёзным, вынуждал Генриха к возвращению.

С этим своим подкоморием король был, как со всеми поляками, не доверяющим и осторожным. Лгал попросту, чтобы от него избавиться и выдавать ему себя иным, чем был.

Поэтому также Тенчинский, всякий раз, когда речь была о короле, горячо его брал в защиту, превозносил его качества, объяснял его, ручался за него.

Вечерами обычно подкоморий провожал аж до постели, король при нём раздевался, ложился спать.

Тенчинский сидел, пока тот не засыпал, задвигал занавески королевского ложа и уходил спокойный.

После его ухода, когда не было опасения, что он вернётся, Генрих вставал, заново одевался, прибегали французы, зажигали свет, приносили карты, собирались фавориты, запирали дверь и начинались ночные оргии, банкеты, забавы, о которых один подкоморий не знал.

Кто-то открыл это Тенчинскому, но тот не хотел верить, чтобы король принимал участие в ночных развлечениях – перекладывал это на легкомысленную молодёжь. А так как никакой власти над ней не имел, совсем с этим справиться не мог.

Это происходило в замке почти под боком принцессы, которая также была неосведомлённой родом жизни, какой вёл нареченный.

Она знала только, что он очень любил мать, что писал ей часто, и имел от неё новости, что для этой корреспонденции закрывался, что скучал немного по Франции.