– Нет, – отпарировала Дорота, которая казалась значительно остывшей, – нет, слишком поздно уже.

Поскольку около ворот крутилось много людей, которые могли подслушивать, Заглобянка медленно пошла дальше, ведя за собой Талвоща.

Остановились среди площади, отделяющей от городка. Заглобянка задержалась. Шла до сих пор с опущенной головой, задумчивая, подняла её, поглядывая на литвина, который тащился за ней, весь проникнутый и дрожащий.

– Талвощ, – сказала она, немного приблизившись к нему, – у меня к тебе просьба.

Не было ответа, погружённый в мысли, подавленный, литвин молчал.

– Утверждай обо мне что хочешь, – сказала она, – но не выдавай перед принцессой и теми, которые раньше меня знали.

– Стыдишься, значит, сама? – прервал Талвощ.

– Стыжусь, грызу себя, я несчастна, – сказала Дося. – Не знаю, как дошло до того, что стало со мной. Я виновата, я виновна в свой судьбе, предназначение… но что стало, повторяю, вернуться к прежнему не может. Сжалься, ругай, но не черни меня перед людьми. Ты когда-нибудь, может, простишь или проклянёшь меня…

Не могла докончить. Талвощ слушал с состраданием.

– Я не должен никому ничего, – ответил он, – к чему бы это пригодилось. Французов итак все ненавидят, но как же ты, ты с вашим разумом могла дать увести себя так подло, так пасть?

– Человек не всегда разум имеет, – сказала она через минуту. – Не спрашивай.

– Какое же будущее? – спросил литвин.

Дося пожала плечами.

– Никакого, я не думаю уже о нём.

Замолчали; литвин ни бросить её не мог, ни так кончить разговор.

– Всё это для меня загадка и тайна, – добавил он потихоньку. – Пусть я хоть узнаю, для кого ты всё так пожертвовала.

Дося подняла глаза и долго на него смотрела.

– На что тебе это сдалось знать, – ответила она. – Стоит или не стоит, было время, что считала его достойным этого. Может, сегодня думаю иначе, – она вздохнула, – но сегодня…

Она повторила почти в отчаянье:

– Слишком поздно! Слишком поздно!