– Это не должно долго продолжаться, – сказал д'Антраге. – Я знаю, что и королева-мать так думает. Поэтому делает всяческие приготовления, чтобы катастрофа не застала её врасплох.

– Она неизбежна? – тихо, как бы сам боялся того, что имел сказать, шепнул Генрих.

– Так кажется, – подтвердил д'Антраге.

Последовало множество вопросов о подробностях, о пребывании Алансона и короля Генриха, о Конде, о тех, которых король считал более опасными. Посол королевы-матери уверял, что помнили обо всех, что никто не мог ничего предпринять, чего бы внимательная королева заранее не предотвратила.

Наконец д'Антраге был выпущен из кабинета, а Генрих начал читать привезённые им письма.

Весь вечер потом осаждали прибывшего из Парижа, потому что каждый должен был спросить о ком-то, но д'Антраге, открытый с королём, перед другими был скупым на слова. Отделывался неосведомлённостью.

Прибытие этого посла не препятствовало запланированной экспедиции в Неполомицы, куда давно были отправлены кухня, служба, ловчии, приборы. Забрали француза с собой.

Тут, в стороне, король чувствовал себя гораздо более свободным, не столько глаз на него смотрело. Прибывающих панов поили так, чтобы видели не всё, что тут делалось. Генрих мог забыть о пасквилях и недружелюбном к себе расположении, потому что здесь ему о них не доносили.

В Кракове, меж тем, даже этого пребывания не простили, рассказывая о нём страшные вещи. Знали, сколько французы с собой подружек забрали, что Нанету, переодетую в мужскую одежду, Седерин отправил в собственной карете. Уменьшилась численность французов, но ненависть к ним росла.

В постоялом дворе у Гроцика кружились чудовищные слухи о ночных забавах в замке. Замок, хоть закрытый, не имел тайн, выдавала их челядь, а для самой маленькой вещи хватало злого языка, чтобы из неё страшную клевету склеили.

Впрочем, краковская чернь в этом своём возмущении была выражением того чувства, которое отзывалось в высших кругах.

Хотели иметь короля, который бы своё величие учинил великим блеском добродетели; последние лета жизни Августа принесли достаточно уже огорчений и горечи. За это легкомысленные слуги вели за собой позор и унижение.

Нужно было стыдиться за них перед иностранными послами, перед народом, перед светом. Люди вывозили из Кракова только повести о распутстве и беспорядке.

Не один раз уже обыватели разглашали, что такого короля терпеть не годиться; но брак короля со страной казался таким неразрывным, как пастуха с овчарней, как мужа с товарищеской жизнью. Развод был невозможен.

Поэтому выдумывали разные средства, какими бы молодого пана вывести на другую дорогу, а женитьба, соответственно, выдавалась многим одним из наиболее эффективных.