– Но он ли был?

– Он самый.

Тенчинский одевался уже, разрывая на себе одежду, давал спутанные приказы, бессознательный, своим людям приказал сесть на коней и идти за ним вооружёнными. Он сам схватил оружие, но ему ещё верить ужасной вести не хотелось.

Для Аллемани запрягли возок, чтобы отвезти его в замок, потому что старик едва дышал.

Подкоморий галопом полетел на Вавель. Там всё спало в самой торжественной тишине и покое.

Тенчинский как безумный добежал до крыльца, разбудил службу, велел подать свет, и с некоторой опаской приблизился к дверям спальни короля. Постучал.

Никакого ответа.

Король мог спать. Аллемани могло привидеться, будить его после такой торжественной гарантии не мог Тенчинский. Верил королевскому слову.

Вместо того чтобы долбить в спальню, он повернул к знакомой ему комнате Вилекье.

Застал её пустой. Никого! А что больше, много вещей исчезло Он подумал, что Вилекье мог выскользнуть в город. Повернул к Суврею. Его также не было. Всё более нес– покойный бежал он уже к Мирону, не застал и его.

Дверь от комнаты капитана Ларханта была открыта, заглянул туда; и его не было в замке.

Тенчинский, убеждённый, что Аллемани говорил правду, не нуждался уже, чтобы щадить кого-нибудь и на кого-то смотреть. Он забил тревогу, призывая службу, а сам побежал в спальню. Двери её были заперты изнутри.

Не желая терять времени, он приказал выбить окно, выходящее в коридор, и вбежал, наконец, в королевскую комнату.

Тут нашёл всё так же, как было, двое бледных пажей сидело на своих местах у кровати на стражи, горели свечи.

Он раздвинул занавески. Кровать была пуста.

Пажи бросились ему в ноги, потому что он был таким разъярённым, что они испугались за его жизнь. Объяснялись приказом короля. Запретили им отворять, пока не наступит день.

В одну минуту весь замок роился разбуженными людьми.

Что осталось в нём французов, из страха, как бы в первые минуты безумия не напали на них, забаррикадировались в своих комнатах.

Толпа придворных и польской челяди наполняла лестницы, сени, покои, дворы.

Тенчинский, бессильный, отчаявшийся, упал на стул, едва имея столько хладнокровия, чтобы немедленно разослать гонцов к Зборовским, маршалку и воеводе, к литовскому маршалку, к епископу куявскому, ко всем, находящимся в городе.