– В Карпаты. В отпуск.

– Надолго?

– На месяц, как всегда.

– А зачем? – прикусила она губу. Все равно он не видит.

– За туманом.

– Туманные слова.

Не знал, наверное, этот глупый Мокашов, что по утрам она думает о нём. Она сказала:

– Жалко.

Тогда он быстро сказал:

– Ловлю на слове. Напиши мне письмо.

– Из жалости?

– Хотелось бы получить. Было бы приятно.

– Куда писать? Просто: Карпаты.

– Запиши адрес и, ради бога, прошу, не потеряй. Я буду ждать. Ты поняла меня? Очень.

Магнитофон пел, крутились диски, ползла коричневая тонкая плёнка:

«… Не присылай мне писем, сама себя пришли, не спрашивая тонкого совета…»

Ей нужно было в кухню, в духовке пёкся пирог, но получалось, словно она от себя бежала. И Славка приплёлся в кухню, и она поддразнивала его, потому что знала, что нравится ему, как и Лосеву, как и многим другим, и не представляла себе жизнь иной. Славка охотно повиновался и фартук одел, но больше мешал и шутил непрерывно, как десятиклассник.

Другой бы не растерялся, наверное, минуту не упустил, расцеловал бы. Будь что будет. А он лишь пыжился, и она хохотала над ним: милый, милый потешный Славка.

Они вернулись в комнату, и Славка помогал убирать к чаю стол.

– Это же шейк, – возмущённо говорила молоденькая жена парторга, танцевавшая с Лосевым. Она трясла длинными ногами и руками, а Лосев изгибался, опускаясь чуть не до пола, точно готовясь сделать акробатический мост, спрашивал: