Она ходила на вокзале среди людей и касс, потом стояла в очереди, и словно попала в иной мир. Люди казались необычными. Наивными? Не то слово. Не наивными, доверчивыми, и опять – не то. Простые, открытые, смешливые, неравнодушные, хотя и себе на уме. Какие-то взрослые дети, умудрённые жизненным опытом, с непосредственностью поведения детей. И тогда, подумала она, что и людей-то совсем не знает, и что значит её ограниченный круг?

Её спрашивали, она охотно отвечала, и в очереди за билетами, узнавая о дороге, узнала многое: и о дорожных правилах, и о видах на урожай и массу других ненужных сведений. И в их числе – о Карпатах. Что на Карпаты тоже садиться здесь.

До сих пор это слово существовало для неё отвлечённо. Она знала, что есть Карпаты, но она слышала, что есть карпатские горы и на Луне. И эти близкие Карпаты были для неё столь же далёкими.

«… не посылай мне писем, сама себя пришли…» звучала в голове магнитофонная песенка, и она быстро решила, что поедет в Карпаты. Представила, как приедет и увидит его неподготовленное лицо. И важно, каким оно будет?

Не раздумывая, она взяла билет до Львова. «Получится неожиданно и смешно, а потом она отправится в Тирасполь». Вагон был мягкий (других билетов не было), и из Москвы отправился полупустым. В её купе была одна старушка со сморщенным, подозрительным лицом и, к счастью, малоразговорчивая. Хотелось подумать, побыть одной, разобраться в суматохе последних дней и всё разложить по полочкам.

Она вспоминала лицо Мокашова. Ровное розовое лицо, но у ноздрей и губ светлые неокрашенные полоски. Ленивые, точные движения рук. Серые глаза, губы немного чувственные.

Затем стала думать о Димке, вспоминать его нежное, бело-розовое спросонья лицо и голос:

– Мамуха, сколько времён?

– Спи. Рано ещё.

И он тотчас же валился на подушку, но спал уже по-другому, вытянув руку вперёд и положив её под голову, точно плыл куда-то в своих непорочных снах. А она слушала странную птицу, свившую гнездо под окном, трещавшую короткими очередями.

Димка спал, а она ждала его пробуждения, когда проснётся и попросится к ней в постель, потому что позже будет поздно, и он будет мешаться под ногами.

– Не мешайся, – станет говорить она ему. – Не мешай, а то накажу тебя. Я опаздываю.

– Как? – таращил он по обыкновению глаза. – Наказывать ребёнка? Ты же добрая.

Странно, – думала она, вспоминая, как будил её по утрам самолётный гул и желание улететь на этом самолёте. А теперь она едет, сама не зная куда.

До сих пор она не ездила одна и всего лишь пару раз вообще летала на самолёте. Но самолёт скрадывал расстояния. Всего какие-то пара часов пути. Наоборот, поездка на поезде казалась ей сотканной из тысячи мелочей, пустяковых самих по себе, однако, в дороге, в силу особенных дорожных обстоятельств становившихся существенными и непреодолимыми. Таким было её давнее убеждение, но вот она почти сутки находилась в пути и не испытывала ничего, кроме удовольствия.