– Почему не твист? Это определённо твист. Натали, у тебя музыкальная аритмия.

Потом за столом он разлил остатки коньяка: «за успех».

– Часто пить приходится? – вмешался Славка.

– Это почему? – обиделся Лосев.

– Успеха не видно. Славка закусил удила.

– Можешь прощаться с мужем, – сказал он Инге, – согласно новому графику…

– Это правда? – спросила она мужа, когда он вопросительно посмотрел на неё.

– Что?

– Намечается новая горячка?

– У нас, нет. У него – да, – кивнул Воронихин на Иркина.

– Нет, уважаемый Виктор Палыч, на этот раз и вам придётся попотеть, – отозвался весело Иркин.

– Знаешь, что, – сказал Воронихин Инге, – У меня гениальная идея. В отпуск мне, пожалуй, не удастся пойти. Оформляйся одна, и у меня будут развязаны руки.

– Как это понимать?

– Понимай, как знаешь. Я давно хотел превратить нашу квартиру в этакий гаремчик на дюжину человек.

Пощёлкивание и бормотание колёс, отчётливые на малых оборотах, сливались в монотонный, успокаивающий гул. Казалось, поезд, словно большое, сильное животное, достигнув предельной скорости, потребовавшей от него предельной отдачи сил, пытался удержать её, постанывая и дрожа.

«Как хорошо, что поезд, – счастливо улыбалась Инга. – Поезд, а не самолёт. Постепенно въезжаешь в отпуск».

Она высовывала голову в окно, и ветер играл волосами и трещал лицом, словно полотнищем флага. Перед глазами её проплывали широкие, до горизонта поля, кружащиеся, залитые солнцем. Зелёными баранами курчавились у дороги кусты, то появлялись вдруг шеренги многоэтажных тополей, удаляющихся за горизонт, или тянулась дорога, ведущая неизвестно куда.

В Москве она не застала ни матери, ни сестры. «В Тирасполь поехали», – объяснила соседка. В Красноград письмо, видимо, не успело дойти.