Оказавшись у окна, лесник прижался лбом к стеклу и стал вглядываться в темный парк. Простоял он так с полминуты. Ночь была светлая, луна то и дело выглядывала из облаков. Когда в очередной раз скрылась, человек в зеленом дважды взмахнул руками, подавая знаки, смысла которых я не понял, потом отошел от окна, взял пакет и направился к лестничной площадке.

Рультабийль просил дернуть за завязку, когда я что-нибудь увижу. Кое-что я уже увидел. Этого ли ожидал Рультабийль? Сие меня не касалось: я должен был сделать то, что мне поручено. Я дернул за завязку. Сердце чуть не выпрыгивало у меня из груди. Лесник дошел до площадки, но, к моему величайшему удивлению, не пошел дальше по коридору, а стал спускаться в вестибюль.

Что делать? Я тупо смотрел на тяжелую портьеру, закрывавшую окно. Сигнал был дан, но Рультабийль из-за угла не появлялся. Ничего не произошло, никто ниоткуда не вышел. Я был растерян. Так прошли полчаса, показавшиеся мне вечностью. Что делать, если я увижу еще что-то? Дать сигнал вторично я не мог. С другой стороны, выйди я сейчас в коридор, я мог бы нарушить планы Рультабийля. В конце концов, мне не в чем себя упрекнуть, а если все же и произойдет что-то, чего мой друг не предвидел, ему останется винить лишь себя самого. Поскольку помочь ему, сидя в комнате, я уже ничем не мог, я решил: была не была – и, осторожно ступая и прислушиваясь, направился в сторону бокового коридора.

Там никого не было. Я подошел к двери Рультабийля. Прислушался: тихо. Я повернул ручку; дверь отворилась. Я вошел: на полу лежал распростертый Рультабийль.

Глава 22 Необъяснимое убийство

Глава 22

Необъяснимое убийство

В крайнем волнении я наклонился над телом репортера и с радостью увидел, что он спит. Он спал глубоким, но нездоровым сном, каким забылся недавно Фредерик Ларсан. Рультабийль тоже оказался жертвой снотворного, которое кто-то добавил нам в пищу. Но почему же я не последовал по их стопам? Я решил, что снотворное было добавлено в вино или в воду. В таком случае все объяснялось просто: за едой я не пью. От природы склонный к полноте, я соблюдаю так называемый сухой режим. Я сильно потряс Рультабийля, но заставить его открыть глаза мне не удалось. Сон этот был, без сомнения, делом рук мадемуазель Стейнджерсон.

По всей вероятности, она подумала, что гораздо больше, чем отца, ей следует бояться бдения этого молодого человека, который все предвидит и знает. Я вспомнил, что дворецкий, подавая нам обед, рекомендовал превосходное шабли, которое он принес явно со стола профессора и его дочери.