Первые основательно задумались. Ведь несметные татарские сокровища, да еще и скрытые таким таинственным и манящим образом в древнем мавзолее – это было именно то, о чем большинство из них мечтало в глубине души, представляя себе казацкую жизнь, то, в чем видели они достойное возмещение каждодневному страху плена или смерти и бесконечной скачке под степным зноем. Пока же большинство из них видело лишь обещания старшины, да небогатый улов на ногайском стойбище, который после раздела и основательного разбора атаманом и его присными, отобравшими лучшую долю добычи со вполне благородной целью поделиться с оставшимися на Сечи товарищами, выглядел особенно скудно. Да многими из них, совсем еще молодыми деревенскими парнями, попросту завладело любопытство, что прекрасно читалось на их простодушных лицах. И вот, страшная толпа, готовая на тысячу мелких клочков растерзать Пуховецкого, остановилась, заслоняя его от солнца.

Лицо же грозного атамана при словах "мавзолей" и "золото" изобразило то, чего совершенно никто не мог бы от него ожидать: Чорный был очевидно испуган и растерян. Конечно, лишь тень этих чувств промелькнула в его глубоко посаженных черных глазах, но и это немало удивило Пуховецкого. Однако испуг быстро сменился гневом, и атаман, взмахнув саблей, обрушился на казаков:

– Кого вы слушаете, пане, кому верите? Сволочь эта, чтобы шкуру спасти, сейчас вам и гарем ханский, и казну королевскую пообещает. Думает, пока по степи плутать будем, он из наших рук и улизнет – неужто не видите? И уйдет ведь, а товарищи наши так же тлеть да воронов кормить будут. А каков позор будет нам перед всем войском, ежели он уйдет? Вам всем позор, не мне – я-то человек старый. А ну-ка, Игнат!

Игнат, которого два раза просить было не надо, ринулся к Пуховецкому, замахиваясь кистенем, но на пути его неожиданно, словно бы ниоткуда, возник Черепаха.

– А не упустим, батько! Знаем, авось, как так сделать, чтоб не сбежал. Впервой что ли?

Увидев поддержку со стороны испытанного товарища, и вся казацкая масса преодолела нерешительность и окружила Ивана, отделяя того от атамана и его слуг. Раздавались крики: "Порешить всегда успеем!", "Дозволь, батько!", "Втроем за каждую руку и ногу держать будем!", "Полмесяца без добычи по степи бродим, дай поживиться, атаман!". Атаман, который не обладал сейчас той полнотой власти, что имел бы он в военном походе, вынужден был внимать настроениям большинства. Он успокоительно поднял вверх руки, изобразил понимание, и стал что-то добродушно отвечать разгоряченным казакам. На лицах же Лупыноса, Палия и Игната выступила смесь злобы и растерянности.