К величайшему ужасу Ивана, из ближайшей рощицы неторопливо выехали на своих добрых конях те самые боярин-евнух и турецкий гусар, которых видел он проезжая орскую крепость вместе с московским посольством.

– А расскажите нам, пан Лупынос, не видали ли вы где вот этого казачка?

Лупынос – он же боярин – довольный оказанной ему честью, неторопливо выкатился на полянку и, со значением оглядев всех присутствующих, церемонно поклонился атаману. Как и любой казак на его месте, Лупынос стремился сыграть свою скромную, в общем-то, роль так, чтобы произвести на зрителей сколь возможно яркое впечатление. Помолчав для солидности едва ли не минуту, он молвил: "А видел, батько!", и вновь надолго замолчал, словно от него больше ничего и не требовалось. Поскольку Чорный, да и все казаки, продолжали вопросительно смотреть на Лупыноса, он продолжил:

– Видел его, братчики, с москалями: при москальском посольстве ехал.

– А сам ли ехал, своей ли волей, или везли?

– Того не знаю, батько. А только больно уж большая дружба у него с москалями была, так мне показалось.

Чертов евнух прекрасно видел, как именно везли московские послы Ивана, да и по всегдашней осведомленности казаков наверняка знал всю его историю, однако сейчас предпочитал об этом промолчать. Чорный, выслушав недолгий рассказ Лупыноса, удовлетворенно кивнул головой.

– Это твоя подруга из кареты, Ваня, тебя к москалям свезла, или твой хозяин бывший тебя им продал? Или и всегда ты им служил, пока в бусурменскую веру не обернулся?! Хватит! Сколько гадюке не виться, сколько ей в камнях не прятаться, а всегда каблук найдется ее, гадину, раздавить! Послужил ты и москалю, и Магомету, да только служил ты всегда Мамоне, Абубакар, и ради горсти монет товарищам своим, как свиньям, горло перерезал. Пусть же примет тебя тот бог кому душа твоя черная сгодится!

Поднятый кверху, указующий на того самого, непритязательного бога палец Чорный медленно опустился вниз чтобы дать запорожцам тот знак, которого они долго ждали. Те всей толпой, во главе с Игнатом, двинулись к Ивану, который начал судорожно дергаться и извиваться вокруг своего пня.

– Да, врал, врал! А про тайное место и про клад – не соврал! Есть мавзолей старый татарский, а там золота, серебра и оружия старинного – каждому по пуду. Убейте меня – все пропадет, никому не достанется. А пощадите, пане, так я покажу дорогу.

Иван, ни на что уже не надеясь, выкрикивал эти слова, пытаясь ими, словно веткой от слепней, отмахнуться от разъяренных запорожцев, но эти жалкие слова неожиданно возымели действие, хотя простые казаки и атаман с приближенными восприняли их по-разному.